Читаем Жаркая тундра онлайн бесплатно

Пурга застала Саньку и Володю в какой-то полусотне километров от Тургая. Они отсиживались в зимовье почти двое суток, и Санька совсем извелся от безделья.

Наконец метель унялась, и в белесом небе проглянуло мелкое клюквенное солнце.

— Ну что ж, Саня, двинемся, пожалуй, — сказал Володя, входя в зимовье. Санька оторвался от продушины в оконце и начал молча одеваться. Он натянул меховые сапоги и, кряхтя, влез в полушубок.

— Рюкзак не забудь, — напомнил Володя.

Они вышли наружу. Рядом с избушкой гудели старенькие аэросани. Корпус у них был от обыкновенной «Победы», снятой с колес и поставленной на полозья. Только вместо автомобильного двигателя работал мощный авиационный мотор с пропеллером позади.

Снег вокруг аэросаней был закапан машинным маслом, а местами протаял до самой земли.

— Насилу разогрел нашего конька, — пожаловался Володя. — Аж упарился.

На морозе от него действительно валил пар. Летный шлем Володи заиндевел и казался отороченным заячьим мехом. От этой белой оторочки лицо водителя выглядело еще более худым и смуглым.

Санька открыл дверцу и взобрался на заднее сиденье. Тем самым он давал понять, что все еще сердит на Володю. Если бы тот не испугался пурги, Санька давно бы был в Тургае. Из каникул и так уже пропало четыре дня. Кроме того, Володя вез в Тургай свежую почту и долота для буровой вышки. Из-за его осторожности, если не сказать хуже, может, вся работа остановилась.

Володя включил скорость и дал газ. Аэросани, дрожа от нетерпения, рванулись вперед, и навстречу полетела безмолвная лесотундра. Однообразно мотался из стороны в сторону «дворник», смахивая редкие снежинки, ровно гудел мотор, и сани приятно покачивало на некрутых сугробах.

Володя сунул в рот папиросу и заговорил, чуть повернув голову:

— Ты, Саня, еще глуп: не едал суп из семи круп. Риск, он благородное дело, когда построен на точном расчете. Понял? Вот заблудись мы в пургу или замерзни — кому от этого прок? Мне долота надо доставить и тебя тоже, хоть кровь из носу. А ты в бутылку лезешь. — Володя помолчал, потом снова заговорил. — Ты вот знаешь, почему меня с вертолета на аэросани, к шоферам перевели? То-то и оно, что не знаешь… Этой весной нужно было поисковиков в другое место перебросить — затопило их на прежней стоянке. Я полетел. Прилетаю и вижу: приземлиться негде, кругом болото. Эх, думаю, была не была — и посадил свой «МИ-4» прямо на крышу балка, это дом такой на полозьях, и крыша у него плоская. Парней-то я вывез, но дело тем не кончилось. Вызывает начальство и говорит: «За смелость тебе, Владимир Иванович, спасибо, а поскольку смелость эта не от большого ума, марш в шоферы. Потому что ты и промахнуться мог и людей задавить». Вот так-то, Саня, друг мой нетерпеливый…

Под мерное покачивание машины Санька стал клевать носом. В полудреме он думал о предстоящей встрече с отцом. Отец был буровым мастером и дома появлялся редко. Мать сердилась, называла его непутевым цыганом. Но отец только посмеивался:

— Верно сказано, в самую точку: у меня, как у цыгана, курятника нет, да и на подъем я легок.

Сейчас его бригада работала неподалеку от Нефтегорска, где жили Санька с матерью. Раз в неделю из Нефтегорска в Тургай ходили аэросани, и Санька уговорился с матерью, что в зимние каникулы съездит попроведать отца. Думая о нем, Санька заснул. Сон приснился жутковатый — разбор сочинений. И будто бы Нина Николаевна говорит: «Арбузов, почему ты написал: „Шторм ложил лодку набок?“» А Санька не знает, что на это ответить, и от стыда у него пламенеют уши.

— Да проснись ты, приехали, — вдруг басом говорит Нина Николаевна и трясет Саньку за плечо.

Санька вздрогнул и открыл глаза.

— Приехали, говорю, — повторил Володя.

Аэросани и впрямь стояли у какого-то длинного бревенчатого барака.

Санька проворно спрыгнул на землю и огляделся. К его удивлению, никто их не встречал.

— Оркестра не будет, — сказал Володя. — Одна смена на работе, другая наверняка спит — из пушки не добудишься, а третья уже уехала вахту заступать.

Саньке не терпелось поскорее увидеть отца, и он бегом пустился по тропинке, которая вела к двери. Промерзшая дверь никак не хотела открываться. Выручил Володя, и они вошли в барак.

Середину барака занимала печь, на ней посапывала большая кастрюля, распространяя вкусный запах. На двухъярусных нарах, идущих вдоль правой стены, крепко спали люди. Отца среди них Санька не нашел. В ближнем левом углу Санька увидел большой дощатый стол с горкой вымытых алюминиевых мисок и керосиновой лампой. На краю стола негромко мурлыкал зеленый радиоприемник:

— Смена когда вернется? — спросил Санька шепотом.

Володя взглянул на часы.

— Минут пятнадцать осталось.

Скоро за стеной барака заурчала машина.

— Это их вездеход, — сказал Володя.

У дверей затопали, и в барак, толпясь и смеясь, ввалилось до десятка человек. Все они были в одинаковых брезентовых куртках, надетых поверх ватников, в одинаковых шапках и меховых сапогах. Санька не сразу признал отца — настолько тот похудел и оброс черной щетиной.

Отец шагнул к Саньке, положил на плечо тяжелую руку и оглядел вприщур, склонив голову набок.

— Молодцом, — коротко одобрил он. — Здорово вырос.

Помолчав, отец спросил:

— Ну как там мама? Как с ученьем? На тройках, поди, прикатил? Признавайся!

— Троек нет, — обстоятельно начал Санька. — От мамы тебе письмо привез…

— Ладно, поговорим потом, — перебил его отец. — А пока будем обедать.

Перебрасываясь шутками, рабочие раздевались и подходили к Саньке знакомиться. Они протягивали широкие, жесткие ладони и здоровались с ним серьезно, как с равным. Санька млел от гордости. Двоих членов бригады он знал и раньше: дизелиста Федю и бурильщика Рубакина. Они не раз бывали у Арбузовых дома.

За столом стало шумно и весело. Санька сидел между отцом и Рубакиным, пожилым лысым человеком, которого за малый рост весь Нефтегорск заглазно звал «метр с кепкой». Однако рост не мешал Рубакину быть лучшим бурильщиком в крае, а бурильщик, известно, второй человек после мастера.

Саньке, как и всем, навалили огромную миску вермишели с мясом.

— Не робей, друг, — подмигнул Саньке молодой толстомордый парень. — Ешь — потей, работай — мерзни, сто лет проживешь. Законно!

— Дурак ты, Иван, самородковый, — беззлобно сказал парню Рубакин. — И шутки у тебя… того… — Он посверлил пальцем висок. — Ты не думай, Саня, что он это серьезно.

— Ну, хирурги, будем ленту крутить? — спросил Володя, отодвигая свою миску. — Я новую привез. (За нехваткой киномехаников бывший вертолетчик сам показывал буровикам фильмы.)

Кино смотрели на измятой простыне не первой свежести — Володя забыл рулон экрана. Аппарат был узкопленочный и работал от движка. Каждый раз, когда Володя вставлял в кассету новую пленку, зрители успевали переброситься шуткой и побалагурить.

Фильм был про любовь, и Санька едва не уснул от скуки.

После кино Володя попрощался со всеми и уехал: ему нужно было обслужить еще две точки. Буровики начали укладываться спать. За столом остался только Федя-дизелист: он учился заочно в Свердловском горном институте и сейчас готовился к сессии. Отец говорил про Федю: «моторный парень», — а в устах отца эти слова звучали как высшая похвала. К великому огорчению Саньки, его самого отец еще ни разу так не называл.

Санька забрался на верхние нары, отец лег внизу. Некоторое время они переговаривались вполголоса. Санька рассказывал про свои дела, а отец изредка перебивал его короткими вопросами.

Потом он вдруг замолчал. Санька окликнул его, но ответа не получил.

«Уснул, — подумал Санька. — Намаялся за день-то. Ну ничего, завтра тоже время будет».

Он повернулся на бок, подтянул одеяло до подбородка и закрыл глаза.

Проснулся Санька от холода. В бараке здорово выстыло. Санька попытался лечь и так и этак, чтобы согреться, залез под одеяло с головой, но толку было мало.

— Ну чего возишься? — услышал он негромкий голос отца. — Вот возьми спальный мешок. Мы под утро все в мешки забираемся. А с вечера жарища — хоть веник в руки бери.

Мешок шлепнулся на нары.

— А ты почему не спишь? — спросил Санька.

— Мне уже вставать пора. Смену на вахту отправлять надо.

Санька не успел еще залезть в мешок, как в дверь гулко забарабанили.

— Кого это леший по ночам носит? — проворчал отец и, чиркнув спичкой, зажег керосиновую лампу. Люди на нарах зашевелились.

Отец подошел к двери и изо всей силы двинул ее плечом. Дверь распахнулась, впуская в барак ватные клубы пара.

— Входи, мы не запираемся, — сказал отец. — Силенки, что ли, не хватило?

На пороге стоял человек, лицо его было до самых глаз замотано шарфом. Хлопая белыми ресницами, человек спросил:

— Кто тут Арбузов?

— Ну я, а что? Гостинцев мне принес?

Вошедший размотал шарф, и, вглядевшись в его лицо, отец уже серьезно спросил:

— Случилось что-нибудь?

— Человек обморозился. Сильно. Кровь носом так и хлещет. Видно, легкие спалил.

— Вы откуда?

— Из сейсморазведки. Километров пять от вас. Нужна машина. Вот послали к Арбузову.

— Ах ты черт! — сказал отец. — И Володя, как на грех, уехал… Ну, ладно, ребята поймут.

Он стал одеваться.

— Вы сами поедете? — чуть удивленно спросил сейсморазведчик.

— Сам, — буркнул отец. — Я шофер не ахти какой, да тут светофоров нету. Пошли!

Скоро снаружи простуженно закашлял мотор, потом кашель перешел в рычание, и вскоре стало тихо — вездеход ушел.

— Больница в Еловом, — среди общего молчания сказал кто-то. — В оба конца часа четыре, да отсюда до буровой полтора. В общем, придется третьей смене еще одну вахту вкалывать.

— Арбузову плевать, — раздался вдруг злой голос. — Ему нашего брата не жалко. Хоть в дугу согнись — все мало. Привык, понимаешь, нашим горбом ордена зарабатывать!

Санька весь сжался, услышав эти слова. Но у него отлегло от сердца, когда заговорил Рубакин.

— Ты его ордена не трожь, Иван, — с тихой угрозой сказал бурильщик. — Матвеич здесь двадцать лет жилы рвет. Ты за свою жизнь воды столько не выпил, сколько из него комары крови повысосали. А о третьей смене не убивайся, там люди, небось, не тебе чета.

Рубакин поднялся и растопил печь, плеснув на дрова немного керосину. Пламя в печи обрадованно загудело. Рубакин поставил на конфорку огромный ведерный чайник и закурил.

— Н-да, катятся годы, как камешки под гору, — вдруг сказал он, ни к кому не обращаясь. — Вот сейчас думаю и сообразить не могу: которая эта скважина по счету?

— Уж так-таки и забыл? — недоверчиво спросил Федя-дизелист, тоже слезая с нар.

Рубакин помотал лысой головой.

— Ей-богу, парень, забыл. И вот что интересно: помнятся почему-то не самые удачные, а самые трудные скважины. Была у нас с Матвеичем такая под номером семь. Намаялись мы с ней до темноты в глазах… Ну, добрались наконец до заданной глубины. Нефть вроде бы пошла — хорошая нефть, легкая. Обрадовались мы, да ненадолго. Струя вскоре плеваться стала, а потом и вовсе затихла. Значит, думаем, дошло наше долото до крепких палеозойских пород, а в них нефть заполняет только небольшие трещины, не то что в проницаемых песчаниках — те наподобие губки ее собирают. Н-да. Налил в тот раз Матвеич пузырек первой нашей красавицы. С тех пор и носил с собой, вроде талисмана. Другой раз сорвется кто-нибудь из ребят и начнет эти поганые болота лаять: и такие-то они рассякие, и нефти-то в них отродясь не водилось, и нет на это проклятущее комарье хоть маленькой атомной бомбы! А Матвеич крикуну свой пузырек под нос: на, понюхай, вода или нефть? А если нефть, то ее все равно добудем…

Так же неожиданно, как и начал, Рубакин прервал свой рассказ:

— А ну, ребята, налетай — пузо чайком погреем! Саня, слезай!

Крепко заваренный чай пили со сгущенкой. На столе лежали хлеб и толсто нарезанные ломти колбасы, но Санька ел вяло: этот Иван настроение все-таки испоганил.

Четыре окна барака, обрамленные мокрыми ледяными наростами, были словно залиты синими чернилами. Синь эта понемногу светлела и переходила в голубизну: где-то далеко на востоке, за покрытыми снегом болотами, за белыми перелесками, занимался день.

Тихонько тренькал на гитаре Федя-дизелист, напевая высоким голосом одну и ту же чудную песенку:

Трень-трень, гитара… «Через пни да кочки…»

— Перестань выть, и без тебя тошно, — обругали Федю с нар.

Санька понимал, что все ждут отца и оттого нервничают.

Отец приехал, когда уже совсем рассвело.

Не раздеваясь, он сказал:

— Давай, братцы, шевелись. Время не ждет.

— Ну, как он там? — спросил отца Рубакин.

Отец нахмурился.

— Плохо. Молодой парень из Ленинграда. А случай глупейший. Пошел на охоту, заблудился. Три раза в снегу ночевал, пока нашли. Дурень, даже спичек с собой не взял. Чему их только в институтах учат…

Отец оглядел смену, спросил:

— Консервы, хлеб не забыли? Тогда двигаем.

— Пап, а можно я с тобой на буровую съезжу? — попросил Санька.

— В другой раз. Я скоро вернусь. Погляжу только, все ли там ладно.

Но с третьей сменой отец не вернулся.

Отстоявшие четырнадцатичасовую вахту буровики едва держались на ногах. Они наспех поели и сразу разбрелись по своим нарам.

— Неужто этот парень не выживет? — спросил кто-то из них будто про себя.

— Выживет. Спи, — ответил ему Рубакин.

На буровую Санька попал лишь через два дня, да и то его взял не отец, а Рубакин.

— Ты к отцу сейчас не лезь, — сказал бурильщик. — У него и так забот полон рот. Заданную глубину прошли, а толку чуть. Может, и ловушки тут никакой нет, ошиблась сейсморазведка.

Дорогой Рубакин рассказал Саньке, что вся Западно-Сибирская низменность образует как бы огромную чашу, заполненную различными породами. Эти породы миллионами лет приносил с собой Мировой океан. Древнее дно чаши местами изгибалось и вспучивалось. Тогда возникали, как говорят геолога, валообразные поднятия. Они-то и стали «ловушками» для газа и нефти. Но ловушки часто бывают пустыми.

— Вот мы их и прощупываем, — добавил Рубакин. — А это, брат, дело тонкое — недаром нас, буровиков, хирургами дразнят…

Буровая вышка стояла посредине поляны, окруженной мелким ельником. Стучали дизели, и вышка то и дело окутывалась сизым дымом выхлопных труб. Бешено вращался ротор, вгоняя в землю турбодолото.

Рядом с пятидесятиметровой вышкой даже деревья казались карликами.

К Рубакину подошел отец. Лицо его, перепачканное мазутом, было невесело, но спокойно.

— Пробьем еще десяток метров, — сказал он, не глядя на бурильщика. — Дальше идти не имеет смысла, Скважина, очевидно, пустая… Оставь-ка покурить…

Рубакин откусил конец бумажного мундштука и сунул отцу папиросу в рот.

— Давай, старик, действуй. Да турбобур смени.

Рубакин кивнул и пошел к вышке.

Вскоре натужно взвыли дизели, залязгала, загрохотала лебедка, и из скважины одна за другой поползли двадцатиметровые стальные «свечи».