Читаем Жало (СИ) онлайн бесплатно
Жало
Сентябрь 1887 года
Санкт-Петербург
Глубокая ночь, или столь редкий в наших краях солнечный день; ранее утро, или поздний вечер, для меня уже давно все стало единым целым. Единим, неразрывным мгновением борьбы со всепоглощающей злобой и тьмой, таящимися у порога моего сознания и грозящимися в любой момент прорвать старческий рубеж обороны, тем самым погрузив мой мозг в пучину бесконечного безумия.
Уж не счесть сколько лет, минуло с тех пор, как треклятое золотое изваяние диковинного существа свело с ума мужей моего рода. Некогда известная, почитаемая и уважаемая фамилия, потугами высших сил, проникших в этот мир через чертового золотого скорпиона на резном куске мрамора, превратилась в жалкое свое подобие. Огромные особняки, конюшни, поля и графский титул пожалованным самим императором, когда-то всецело принадлежащие почитаемому роду Евдохиных, ныне рассыпались в прах. Ну а несчетные капиталы поиссякли, оставив в моем разумении жалкие крохи, на которые я могу позволить себе одного единственного лакея, уже давно сменившего столь уважаемый чин на звание няньки, неустанно следящей за своим подопечным - мною.
Именно в таком состоянии, состоянии полного одиночества, безумства, самобичевания и нескончаемого ужаса, вы мой дорогой гость меня и застали. Мягкий шелест умирающего пламени, лишь изредка осеняющего скудную гостиную квартиры на третьем этаже; пробирающий до последней кости озноб; сквозняк, снующий из одного пустого угла в другой, все это, как ни странно весьма удачно подходит для моего короткого рассказа. Рассказа, после которого держу пари, ваш высокомерный взгляд сойдет на нет, уступив место безумию, что вы сейчас можете видеть в моих давно побелевших глазах.
Несомненно, я бы мог пуститься в долгий рассказ о тех самых золотых деньках рода Евдохиных, тех временах, когда в каждом дворе Санкт-Петербурга самозабвенно повторялась фамилия Евдохиных, тех временах, когда пороги нашего дома изо дня в день обивались галошами разномастных купцов, князей, офицеров и даже графов. Тех днях, конец которым был положен невесть откуда появившимся золотым скорпионом на треклятом мраморе.
Но зачем вам самозабвенные грезы о прошлом из уст обезумевшего старика? Держу пари не за этим вы явились в мой дом и не за этим, готовы терпеть не самое приятное общество иссошхегося труса, чья жизнь на этой земле продолжается только благодаря усилиям лакея.
То, о чем, вы сейчас услышите случилось давно, но то с чего все началось, куда старше чем вы, чем я, да держу пари и чем вся наша земля. Несомненно, зло, что таилось в глубинах золотой фигурки, существовало всегда, оно существовало до появления жизни и несомненно продолжит жить после того, как последний человек сгинет со света. От того, прежде чем я начну, я бы хотел, чтобы вы задались вопросом: а готовы ли вы услышать об этом? Сможете ли вы справиться со знанием, приведшем мой дух и тело в то состояние, которое вы имеете удовольствие наблюдать?
Одним погожим, и как мне кажется ничего не предвещавшим деньком, в квартиру моего деда, генерала Фёдора Михайловича Евдохина, постучался неизвестный молодой человек в чудаковатой восточной одежде. Обмолвившись парой будничных фраз, юноша сунул в руки лакея небольшой ларец и любезно уклонившись от ответа на вопросы, сыпавшиеся на него из уст камердинера, быстро ретировался прочь, оставив верного слугу в глубоких сомнениях, которые, впрочем, скоро были быстро развеяны. Несмотря на весьма возвышенный титул, дед мой был прост, от того в общении как с князьями, так и с их слугами избирал единый слог и характер общения. Спустя мгновение после того, как пыль, поднятая резвым шагом восточного посыльного, благополучно вернулась на свое место, Фёдор Михайлович возник за спиной своего лакея и тотчас подхватил внезапную посылку, тем самым избавив камердинера от мук профессионального выбора, вместе с тем, ввергнув будущее своего рода в неизбежное небытие.
Истратив немногим больше секунды, на безуспешную попытку выяснить кем же являлся столь неординарный посыльный и самое главное кем был отправитель внезапной посылки, Фёдор Михайлович быстро расправился с податливой бумагой и уже спустя мгновение выудил на свет божий занятную вещицу - изящного золотого скорпиона, водруженного на искусно обработанный кусок цельного мрамора. Несмотря на миллионы капитала и сотни душ, обусловившие широту взглядом, Фёдор Михайлович тотчас испытал благоговейный трепет от приятной тяжести мифического предмета. Аккуратные симметричные линии, словно отделявшие каждую золотую чешуйку панциря друг от друга, мелкие бусины жемчуга и массивное янтарное жало одним коротким мигом запечатлелись в мозгу Фёдора Михайловичу, впредь больше никогда не выпускав его из своих коварных объятий.
Вынужден прервать свой путанный рассказ, чтобы пуститься в короткое, но от того не менее важное отступление, потребность в котором я только что увидев в ваших глазах. Возможно ваше сиятельство задумались важным разъяснением, без которого, мой рассказ походит на выдуманную повестушку. Поспешу вас огорчить, я не просто придумал столь точное описание событий того злополучного дня. Тем утром я был там, еще совсем юным ребенком, не более пяти лет от роду, я видел, как треклятый скорпион завладел разумом моего деда. Одним коротким мгновением, мистический артефакт поглотил некогда гениальный ум философа.
Фёдор Михайлович, был если не в преклонных годах, открывая таинственную посылку, то приближался к ним. Философия, история, военная наука и наконец любовь к литературе, должно быть сумели совладать со всепоглощающим злом, с каждым днем по чуть-чуть приближавшем его к безумству. Первые ростки сумасшествия в поведении его, мы стали замечать спустя годы. Тогда, когда восторженные истории о прелести и изящном исполнении мистического артефакта, к слову сказать набившие изрядную оскомину у всех домочадцев Евдохина (в том числе и у меня), внезапно сменились губительной идеей розыска таинственного отправителя.
Спешу пуститься в очередное уточнение. Федор Михайлович и прежде пытался установить имя и род занятий того, кто одарил его столь памятным артефактом, но никакие его усилия не давали результатов. Ни гениальные голландские сыщики, ни становые приставы, ни личные изыскания не дозволили деду выяснить кто же стоял за внезапной посылкой. Единственное, что направляло пытливый ум графа в верное русло поисков - это короткий очерк об адресате - Фёдоре Михайловиче, исполненный на языке, который дед прежде видел, причем не единожды. Фарси - персидский язык был для него знаком по разным причинам, в числе которых, ряд весьма удачных экономических сделок, завершившихся весомым увеличением капитала. Осуществляя подписание документов с персидскими вельможами, Фёдор Михайлович, никогда не бывавший далее Кавказа, освоил некоторые символы и их незаурядный способ нанесения.
Но множественные обязательства, как государственные, так и семейные не позволяли графу всецело отдаться поискам отправителя сокровища, вплоть до очередного памятного дня, когда Фёдор Михайлович ни с того, ни с сего заявил о желании оставить службу и совершить "небольшое путешествие". Оставив при себе истинную причину столь поспешного отбытия, Фёдор Михайлович оставался глух к просьбам и мольбам домочадцев, в числе которых к слову был и я. Несмотря на достаточно пухлый кошель, с которым Евдохин отправлялся на свои поиски, все понимали, что обратно он уже не вернется. К сожалению, к моменту о которому я сейчас толкую, здоровье Евдохина оставалось в не самом лучшем состоянии. Тяжелый кашель, бледный цвет лица и с трудом скрываемое помутнение рассудка весьма красноречиво говорили о скорой кончине Фёдора Михайловича, которая совсем не заставила себя ждать.
Получив в очередном письме не знакомые каллиграфические начертания, а короткое уведомление о бессрочной погибели Федора Михайловича, вдова его - Наталья Ардалионовна тотчас ощутила облегчение от осознания случившегося. Сумасшествие захватившее сознание ее супруга не было внезапным, но приближалось постепенно, от того, Наталья Ардалионовна уже давно прекратила лить слезы и, наверное, даже обрадовалась мысли о наступившем покое для своего супруга. Впрочем, принимая из рук посыльного посмертное письмо, Наталья Ардалионовна приняла и еще одну вещицу, заставившую в скорости забыть об облегчении. Золотой скорпион на благородном камне, вызывал в новоиспеченной вдове лишь отвращение. Отчасти Наталья Ардалионовна возлагала на золотого скорпиона вину в безумстве супруга, но все же образованность и прагматичный ум моей бабушки убедил ее в том, что если этот артефакт и виноват в случившемся с Фёдором Михайловичем, то лишь отчасти.
Вскорости, то ли от одиночества, то ли от скуки, внезапно захватившей семейство Евдохиных захворала и сама Наталья Ардалионовна. Поспешно оставив дела, весьма умело подхваченные ею из рук обезумевшего супруга, Евдохина была вынуждена уединиться в особняке далеко за чертой города. Столичная суета Петербурга действовала не самым лучшим образом на уставшие нервы бабушки, что и заставило ее водрузить обязанность поддержания светлого имени рода Евдохиных на моего отца.
Вот тут я наконец и перехожу собственно к тому, чье имя и стоит поставить в заглавии этого рассказа. Лев Фёдорович Евдохин - мой отец, был истинным сыном своего отца и единственным продолжателем рода Евдохиных. Так уж случилось, что к своему осмысленному возрасту, Лев Фёдорович остался единственным ребенком в семье. Много в ту пору ходило по Петербургу пересуд и слухов и том, что род Евдохиных прогневал всевышнего. Оно и не мудрено...
В младенчестве Лев Фёдорович был четвертым братом в семье, а к отрочеству остался последним. Старший, чьего имени мой старческий мозг к стыду своему и припомнить не может, скончался вскорости после рождения моего отца от тифа, оставив мою бабушку Нину Ардалионовну в глубокой печали, конец которой был положен лишь на смертном одре. Двое же других братьев Гаврила и Парфен, зимой, что следовала за зимой, унесшей жизнь старшего брата отправились на реку рыбу ловить, да никто их после этого и не видел. Много стараний, капиталов и нервов был положено на их поиски, только что уж там... Так братья и не нашлись...
После горьких утрат, обрушившихся на прежде счастливое семейство Евдохиных, дед мой, о котором я уже толковал, окружил такой заботой своего единственного наследника, о которой вы и помыслить милостивый государь не в состоянии. Денно и ночно подле юного Евдохина была гувернантка в компании военного, готового в любой момент пожертвовать свою жизнь, дабы спасти Льва Фёдоровича от всяческих невзгод. С момента кончины близнецов, жизнь моего отца всегда была под пристальным наблюдением целой ватаги лакеев, бросавшихся наперегонки исполнять любое желание последнего Евдохина. Я всегда задавался, как моему отцу удалось при всем вышеописанном, вырасти достойным членом нашего общества?
Однако же, несмотря на исполнение любых его желаний и редких капризов Лев Фёдорович, проявлял изрядную сдержанность в вопросах житейских, а к бесчисленным занятиям ученическим относился с должным уважением. Несомненно, он испытывал тоску по братьям, которых ему толком и не довелось узнать, от того, видя страдания родительские старался как можно реже гневить их своим непослушанием.
Все, о чем я сейчас вам толковал, имеет самое прямое отношение ко всем злоключениям, обрушившимся на голову Льва Фёдоровича и его супружницы - моей матушки Лизаветы Филипповны к рассказу о которых я уже практически преступаю. Из рассказа моего, я хочу, чтобы вы вынесли одно, самое главное разумение - отец мой, был не каким-то взбалмошным богатеем, решившим отправиться в губительное для себя путешествие, но образованным, целеустремленным и в еще больше степени ответственным человеком, достигшим к своим тридцати шести годам таких высот в своем деле, о котором многие умельцы не могут и помыслить. Приняв из рук своей умирающей матушки бразды правлением финансовой империей деда, Фёдора Михайловича, отец многократно увеличил нажитые Евдохиным старшим капиталы. Словно по проведению высших сил, Лев Фёдорович из месяца в месяц умудрялся совершать сделки, порой казавшиеся губительными, заранее обреченными на убытки, однако же в скорости дававшими результаты во стократ превосходящие любые самые смелые предположения финансистов, наперебой обивавших пороги отцовского кабинета.
Несмотря на описываемою мною удачу в работе и заработке, Лев Фёдорович, равно как и его отец Фёдор Михайлович оставался человеком простым, уважительно относившимся ко всем домочадцам, ростовщикам и чиновникам, от того прослыл в народе истинным добряком, умудрявшемся даже переигранных им финансистов оставлять не в самой глубокой печали...
Не припомню же и я, чтобы отец лишал меня радости вечернего нашего общения. Выуживая из тяжелого распорядка дня драгоценные для меня мгновения, отец всенепременно пребывал в мою комнату, чтобы рассказать мне о заграничных странах и их чудесах, которые он успел посмотреть еще до моего рождения. Отходя ко сну, я всегда слышал мягкий голос Льва Фёдоровича, повторявший мне о скорости нашего совместного путешествия.
Сперва, полученный отцом от Натальи Ардалионовны скорпион не взыскал в разуме отца желанного темными силами отклика и был скоропостижно отправлен к иной мистической рухляди, хранившейся в кабинете отца, перешедшей ему по наследству в избытке. Однако зло всегда найдет способ пустить свои корни в неповинные души...
В те редкие мгновения, когда кабинет отца пустовал, я любил исследовать закоулки этого просторного помещения. Я без устали перекладывал с места на место огромные книги, с записями смысл которых оставался для меня неизвестным, исследовал разномастное диковинное оружие, хранящееся за спиной отца в избытке и наконец не без интереса, изучал диковинные предметы, собранные семейством Евдохиных долгими летами деловых разъездов. В один из таких дней, когда как мне казалось мои проказы, останутся неизвестными, я был застигнут отцом врасплох. Увлеченно изучая мелкие лини золотого узора, оторачивающие мелкое тельце диковинного скорпиона, я не расслышал отварившейся двери.
