Читаем Земной странник онлайн бесплатно

Julien Green

Le Voyageur sur la terre

Издатель Александр Филиппов-Чехов

Макет и вёрстка: Gretchka&Oblepikha

Издание осуществлено в рамках Программ содействия издательскому делу при поддержке Французского института.

Cet ouvrage a bénéficié du soutien des Programmes d’aide à la publication de l’institut français.

© libra_fr, издание на русском языке

© А. Воинов, перевод, комментарии, сопроводительная статья

©Tristan Gervais de Lafond, successor of Julien Green

Несколько лет назад автор публикуемого перевода находился в одном из городов Соединенных Штатов, занимаясь литературными разысканиями, когда обнаружил документы столь особенного характера, что ему захотелось развлечься, скопировав их целиком; относятся они к событиям уже давним и позабытым даже в той местности, где все случилось, поэтому лучше рассказать историю с самого начала, напомнив о происшествии, взволновавшем в 1895 году университетский городок Фэрфакс.

10 сентября указанного года из реки выловили тело молодого человека лет семнадцати-восемнадцати. Судя по ранам, он упал с большой высоты, многократно ударившись об острые выступы крутого обрыва.

На границе города река течет меж покатых склонов, усеянных скалами. Если идти по течению, углубляясь в сельскую местность, скалы становятся все выше и выше. Легко представить сцену трагедии. Вероятно, юноша прогуливался ночью в окрестностях города. Не видя, куда направляется, он дошел до реки, скрытой во мраке. Земля от недавнего ливня размокла. Он поскользнулся и, не удержавшись, сорвался вниз, ударяясь о ранящие его скалы, упал в реку и утонул.

Однако ночь, когда он погиб, была настолько светлой, что многие отказывались верить, будто он дошел до реки, не приметив ее внизу; они полагали, что по каким-то причинам молодой человек вознамерился взять грех на душу и свести счеты с жизнью; они считали, что похоронить его следует на отдаленном участке кладбища без привычных обрядов. Таких людей было немало и немало привели они правдоподобных соображений, поэтому власти решили принять это во внимание и предать юношу земле, как просили местные.

В ходе расследования выяснилось, что погибшего звали Дэниел О’Донован, он жил в городе всего несколько дней и собирался поступить в университет. В то же время кто-то обнаружил бумаги, написанные рукой погибшего и позволившие предполагать, что решение о похоронах принято наспех; появились особые обстоятельства, которые до того не учитывались, поскольку о них ничего не знали, однако они подводили к заключению совершенно иному чем то, коим все собрались руководствоваться. Погребение перенесли на следующий день; рукопись старательно изучили и выслушали свидетельства знавших О’Донована. В итоге, поскольку сомнения все же остались, решили проявить милосердие, нежели строгость. В книге записей напротив имени Дэниела О’Донована привели фразу старого образца, подходящую в таких случаях: «Смерть по воле божественного вмешательства»[4], и согласились похоронить юношу как полагается, выгравировав на могильном камне стих из Книги Псалмов:

Почти в то же время издатель местных «Ведомостей» решил обнародовать найденную рукопись, выбрав в качестве заголовка стих, послужившей юноше эпитафией. Публикация заинтересовала множество читателей и, поскольку в решающий момент рукопись прерывалась, нашлось несколько человек, попытавшихся дополнить повествование на основе того, что им было известно об авторе.

Таким образом рукопись получила продолжение, однако оно имеет интерес, лишь как история выдуманная, и я решил им пренебречь. Вместо него привожу письма, показавшиеся мне более интересными, поскольку упоминаемые в них события случились на самом деле и их описания восполняют значительные пробелы. Что касается сочинения Дэниела О’Донована, само собой разумеется, я ничего не сокращал и не правил его многочисленные оплошности. Добавлю, что в самой этой повести, равно как и в письмах, все имена, конечно, изменены.

Итак, вот перевод всех упомянутых документов.

Я пишу рассказ о своем детстве лишь для себя, не думая о читателе; когда же доведу рукопись до конца, я ее уничтожу. Я обретаюсь в положении крайне тяжелом и, дабы из него выбраться, должен поведать бумаге множество вещей, о которых до сего дня даже не помышлял.

Мне было одиннадцать, когда я лишился отца, а за ним и матери. Согласно последней их воле мне надлежало отправиться к дяде. Тот принял меня с большой неохотой, предоставив самую неудобную комнату в доме. Она была слишком велика, чтобы прогреть ее в зимние месяцы, а летом в ней стояла удушающая жара. Ко всему прочему, располагалась она на последнем этаже, рядом с комнатой, в которой обитал злобный дух, из-за чего ту превратили в подобие склада. С другой стороны была комната, где жил мерзкий старик, тесть дяди. В прежние времена он воевал на стороне Юга и теперь повторял, что жить под одной крышей с военачальником генерала Джексона для дяди великая честь. Сам дядя придерживался мнения противоположного, дескать, это капитану следует радоваться, что сидит за одним столом с таким порядочным человеком и спит на кровати, где можно мирно окончить дни. Так что друг с другом они не разговаривали.

Ложился я в девять, но никогда не засыпал сразу и ждал, пока затихнут к десяти часам знакомые голоса и закроются одна за другой двери. Летними месяцами я различал прежде всего голос капитана, возвращавшегося с вечерней прогулки и тревожившего устроившихся на крыльце дядю и тетю. Крыльцо это было невелико — стоило поставить пару кресел, и войти в дом оказывалось уже невозможным. Я представлял, как тетя, благоговевшая перед родителем, с глубоким почтением поднималась, отодвигая свое кресло в сторону. Капитан молвил: «Дочь моя, покойной ночи!» Затем особого рода скрежет оповещал, что капитан проходил мимо дяди, вынуждая того податься назад, скребя ножками кресла о камень. Между тестем и зятем не говорилось ни слова.

Капитан направлялся в буфетную, где раскрывал шкафы, отрезал хлеб и звякал стаканами. Через несколько минут он шел к лестнице и, ударившись ногой о первую ступеньку, существование которой, казалось, неизменно его удивляло, начинал подниматься. Это его восхождение служило для меня вечным источником страха. По всему дому раздавался размеренный гулкий звук шагов капитана. Мне хватало упорства терпеть, пока он не добирался до второго этажа. До той поры мне даже нравилось представлять, что лицо его искажено гримасой и во всем он подобен призраку. В самом деле, каким бы пугающим капитан ни был, нас разделял еще целый этаж, и в этих кошмарных предчувствиях мерещилось даже что-то приятное, но как только я слышал, что он ступил на лестничную площадку второго этажа и уже поднимается по лестнице к следующему, где как раз была моя комната, я судорожно тянул одеяло на голову. Тогда казалось, что это и не капитан вовсе, а кто-то еще, пришедший нарочно, чтобы перерезать мне горло. Становилось настолько жутко, что я подносил к губам маленькое свинцовое распятие, которое повесила мне на шею тетя. В тот же момент я забывался сном.

Утром капитан неожиданно распахивал дверь в мою комнату и кричал «Подъем!» Это был старик огромного роста, широкий в плечах. Строгое лицо обрамляли длинные белые кудри. Голубые глаза смотрели на мир с глубоким презрением. Давнее ранение в шею мешало ему говорить, так что он подолгу хранил молчание. Перед тем как закричать «Подъем!», он в судороге клацал челюстью, словно желая ухватить слово, которое никак не удавалось произнести, однако я даже не помышлял о том, чтобы над ним насмехаться.

Его повадки меня немного пугали. При свете дня он словно старался утаить фантастические черты, которыми я наделял его ночью, мое воображение с охотой искажало его грозный образ, и я видел поразительную жестокость в том, что было, вероятно, лишь пережитками профессиональной грубости. Весьма часто я слышал, как он ходит по комнате тяжелым, волевым шагом, которого я так страшился по вечерам. Когда становилось жарко, он садился в плетеное кресло возле окна и, тихо обмахиваясь газетой, время от времени что-то кричал, приходя в себя после тяжелой дремы. Далее он поднимался и кашлял столь неестественно, что, несмотря на тревогу, я немного посмеивался. Он знал, что я мог его слышать, и раздражался. Однажды он подошел к моей двери и завопил: «Дэниел!» От дурного предчувствия я весь сжался. Ничего не ответив, я встал, скамья скрипнула. «Прочь отсюда!» — взревел он. Я убежал. Эта сцена повторялась так часто, что я стал уходить из комнаты на целый день и сидеть где-нибудь подальше с книгой.

Вид из окна был затемнен пресвитерианской церковью, от которой дом отделяли лишь двор и узкая улочка. Церковь казалась мне еще ближе, когда я глядел на нее из кровати — тогда она закрывала все небо. Возвели ее по образцу одной из церквей Лондона. Под сланцевой кровлей я различал высокие стрельчатые окна с белыми ставнями, которые приоткрывали зимой, и основание колокольни, украшенной по углам парами коринфских колонн. Церковь производила на меня гнетущее впечатление, а сланец казался зловещим. Рассказывали, что давным-давно здание было частично разрушено пожаром, языки пламени подточили шпиль, и он обрушился, оставив густой дымный след, на крышу соседнего дома. Та немедленно занялась, и за несколько часов здание сгорело дотла; мы жили в доме, возведенном как раз на его пепелище. Так что на новый шпиль я тоже глядел со страхом: если он накренится, то рухнет как раз на мою комнату.

В последний день года, ровно в полночь, я вдруг проснулся от необычайного переполоха. Слышались песнопения, заглушаемые порой гулом колоколов. Я увидел, что вся церковь объята свечением. Подобный нимбу, от нее исходил лучезарный свет, отчего здание казалось белым и каким-то нереальным. Я весь дрожал от страха, как бы церковь внезапно не вспыхнула, и в жутких опасениях, что неминуемо приму мученическую смерть, кинулся возле двери на колени и принялся горячо молиться, дабы жизнь мою пощадили.

Поскольку я упомянул о двери, добавлю без всякой иронии, что место возле порога было для меня самым любимым. Во-первых, по желанию тетушки, воспитанной в Провиденсе и усвоившей поверья, бытовавшие в той части Америки, дверь делилась на четыре неравные части так, что доски меж ними образовывали латинский крест. Во-вторых, над нею располагалась табличка с готической надписью, увитой терниями и гласившей приблизительно следующее: «Помни, что здесь есть некто, присматривающийся и прислушивающийся к тебе в полном молчании». В таинственных этих словах мне виделось странное утешение.

Комната мне казалась огромной. Такое ощущение складывалось еще потому, что обстановка была подобрана с монашеской простотой. Имелись там складная кровать, накрытая одеялом серого цвета, выцветший коврик, круглый стол, на который тетушка положила большую католическую Библию; у к окна стоял комод, на нем овальное зеркало, и — ничего более. Гладкий паркет напоминал мрамор; на стенах известковая штукатурка. Камина не было, однако порой, под Рождество, приносили керосиновую печку, от запаха которой меня мутило.

Дядя никогда мной не занимался. Сосредоточенный на себе, он был воплощением эгоизма и все время проводил в комнате, которую называл библиотекой. Ею служила угловая комнатка, удобно расположенная на нижнем этаже. Лавровые заросли защищали ее от солнца. Когда же наступали немилосердные холода, там исчезали горы поленьев. Случалось, меня призывали в это дивное место. Помню, как ступил как-то на богатый ковер, столь непохожий на истрепанную дерюжку у меня в комнате. По бокам прусской печи высились полки с рядами старинных книг, являвших моему восторженному взору лоснящиеся переплеты. В центре стоял круглый стол, где красовались лампа с плафоном и открытый письменный прибор, отражавшиеся на блестящей поверхности красного дерева.

В такой обстановке, столь ему подходящей, вновь вижу невысокого человечка, сидящего в большом кресле и глядящего в мою сторону, однако взор его направлен на книги. Это и есть мой дядя. На постаревшем, изможденном лице не нахожу я ни благородных черт, ни признаков сострадания, во всем только недовольство, тоска и горечь отшельника, ненавидящего свое одиночество. Остановить его взгляд на чем-либо не получается. Узкий рот приоткрыт, словно он силится что-то сказать, но не произнесет ни слова, если я буду смотреть, ибо он неимоверно застенчив. Часто он прикрывает лицо руками, будто пытаясь скрыть на щеках морщины. Волосы его слегка поседели, но брови по-прежнему черные и густые. Одевается дядя опрятно, по моде тех лет, когда он был молод.