Читаем Земляки онлайн бесплатно

День стоит жаркий. Солнце так и плавится на крыше черного «шевроле», который застрял у края Павлякова луга. На дверцах машины надпись: «Такси № 1». Внутри машины до того тесно, что только диву даешься, как это туда влезло столько народу: на заднем сиденье красуется почти вся семья Павляков! Марыня, женщина лет пятидесяти, судорожно прижимает к себе сумочку из искусственной кожи. Хотя сумочка и пуста — без нее женщине невозможно, никакого виду не будет. А Марыня явно готовится к какому-то торжественному событию: об этом свидетельствуют локоны ее старательно сделанной завивки. Они такие густые и курчавые, что кажется, будто на ней надета шапка из бараньего меха… Втиснувшись в самый угол и прижавшись головой к крыше машины, сидит старший сын Марыни. Витольд, держа на руках восьмимесячную дочурку Аню. Его жене Ядвиге пришлось пристроиться на коленях Витольдова младшего брата, Павлика.

На переднем сиденье, рядом с водителем, восседает сам отец семейства — Казимеж Павляк. Лицо его выражает крайнее напряжение. Казимеж и так взмок от жары, а тут еще давит на кадык тесный негнущийся воротничок нейлоновой рубашки, стянутый галстуком… Казимеж то и дело нервно поправляет новехонькую шляпу из жесткого фетра, специально купленную ради сегодняшнего торжества.

Машина продолжает стоять на месте. С каждой секундой растет напряжение пассажиров. Водитель то включает, то выключает мотор. Тот хрипит, трещит, но не заводится. Все нервничают.

— Карбюратор, наверное, барахлит, надо жоклер продуть, — солидно замечает Павлик.

Студент Политехнического института, он чувствует себя вправе давать советы, если дело касается техники.

— Ничего! Пойдет, собака, — цедит сквозь зубы шофер, профессиональная честь которого посрамлена в столь ответственный момент.

— Казимеж, что ж делать-то, ведь опоздаем! — волнуется Марыня.

Павляк, нервно дернув себя за ус, вытаскивает старинные часы на цепочке. Поглядев на них, решительно открывает дверцу.

— К черту такую езду! Вылазьте! — командует он и, выскочив из машины, торопливо семенит по пересекающей луг тропинке.

Теперь наконец можно как следует рассмотреть его: невысокий, плотный, он почти бежит, придерживая рукой шляпу и энергично перебирая коротковатыми ногами.

За ним гуськом следует все семейство, бросив смущенного таксиста у его роскошного, но бесполезного «шевроле». Таксист с досадой пинает переднее колесо — такой конфуз: обещал доставить Павляков на вокзал, и вдруг машина ни с места!

— Казимеж, подверни брючины-то, ведь нынче мокро! — кричит Марыня вслед мужу, за которым никак не поспеет. — И надо же было с этим ихним такси связываться! — ворчит она, отдуваясь на ходу. Теперь бегай как жеребец на скачках…

Услышав далекий гудок паровоза, все прибавляют шагу — до станции еще идти и идти!

Когда они добегают до станционного домика, на котором красуется надпись «Рудники», вдали еще виден дымок отошедшего поезда. В конце перрона одиноко стоит пожилой мужчина в соломенной шляпе. Возле него — куча чемоданов и чемоданчиков. Он растерянно оглядывается вокруг.

Казимеж Павляк останавливается на секунду и, приложив ко лбу ладонь козырьком, бормочет под нос: «Ой, да это ж, наверное, он и есть!» Затем поправляет шляпу, отворачивает штанины брюк и. крякнув, направляется торжественным шагом к приезжему. За ним, соблюдая небольшую дистанцию, медленно движется развернутой цепью все семейство, В двух шагах от пожилого мужчины Павляк останавливается и смотрит на него таким напряженным взглядом, будто собирается притянуть его к себе глазами. Приезжий вежливо приподымает шляпу и говорит по-польски с сильным английским акцентом;

— Я Джон Павляк. Ты есть мой брат?

— Да, это я. — Казимеж говорит внешне спокойно, но подбородок его дрожит и судорожно дергается в кольце жесткого воротничка кадык.

Вдруг, не выдержав такой официальности, он бросается на грудь брата и кричит во весь голос:

— Ой, Яська, неужто это ты!

Сплетенные в тесном объятии, они стоят неподвижно, точно слившись воедино. Братья не виделись почти сорок лет…

Мало-помалу вокруг них собирается толпа: тут и семейство Павляка и посторонние зрители. Все стоят молча, с волнением наблюдая за этой встречей. То тут, то там мелькает носовой платок, женщины украдкой отирают глаза.

Наконец братья отрываются друг от друга. Казимеж вспоминает, что брата надо познакомить со своим семейством.

— Это Маня [1],— говорит, он подталкивая вперед жену. — Постарела малость, поизносилась, а? — смеется он, пока брат целуется с Марыней. — А это Витя. — Казимеж толкает в бок старшего сына. — Он через год как раз родился, как ты в эмиграцию подался. А это внучка, Аня, — осторожно взяв крохотную ручку девочки, он вкладывает ее в огромную ладонь брата.

Теперь очередь Павлика: этот родился уже здесь, на западных землях, нынче учится, студент.

Толстяк Кекешко, местный мельник, который тоже оказался среди зрителей, сделав шаг вперед, спешит представиться:

— А я как раз ему крестным отцом довожусь…

Витольд, улучив момент, снимает шляпу и пожимает дяде руку.

— Спасибо вам, дядя, что вы моей Ане крестным отцом быть согласились. Мы все ждали, пока приедете, не крестили…

— А где же мать малышки? — интересуется приезжий.

Только после этого осмеливается подойти к знатному гостю Ядвига. До этого она держится в сторонке.

— А откуда она? Из чьих будет? — спрашивает «американец», внимательно разглядывая лицо молодой женщины.

— Да от соседов наших… — торопливо поясняет Казимеж, точно боясь, что кто-нибудь из присутствующих опередит его и скажет не то, что нужно.

Представив всех, Казимеж считает встречу оконченной и кивает сыновьям, чтобы взяли чемоданы. В это время к станции подъезжает злополучное такси. Казимеж, весело кивнув в его сторону, говорит несколько нараспев [2]:

— Вот черт! Американская машина, а сломалась! Встала посередь дороги, и ни туды, ни сюды. Через это мы и опоздали…

Приезжий окидывает взглядом горизонт: впереди, на полях, золотятся снопы, справа чернеет полоса леса, слева пестреют мозаикой яркие крыши местечка.

— Длинно здесь… далеко до вас, — поправляется гость, чувствуя, что сказал не то слово.

— В ту-то сторону небось дальше ехал! — живо откликается Казимеж.

— Why?.. Чего?..

— Так ведь из дому ж бег…

— Из дому… А где твоя дом?

— Сейчас увидишь… — Казимеж машет в сторону местечка.

Он не замечает горькой улыбки на лице брата. Разговор, который они ведут как бы между прочим, стоит им больших усилий.

«Американец» не желает садиться в такси, хотя туда уже уложили его чемоданы.

— Мы… идти… — чуть улыбается он. — Смотрейшен, на какие земли ты сменил наши Крушевники. — Приезжий говорит с трудом, явно подыскивая польские слова.

— Кружевники, — поправляет его младший брат. Хотя они и остались на востоке, но для нас-то они теперь здесь, где сейчас живем. Помнишь, как наш тятя, бывало, говорил: «Ежели тебе охота придет с места стронуться и будет та охота сильнее тебя — уступи ей. Иди, но большие города обходи сторонкой, а селись в тех, что поменьше, и селись с самого краю, чтоб прохожие у тебя про старосту спрашивали, а не у старосты про тебя…»

— Yes, тятя так говорили, но тятя остались там, в Крушевниках…

— В Кружевниках, — снова поправляет Казимеж своего седовласого брата и низко кланяется ему.

Из дома с надписью «Починка обуви» выходит мужчина в кожаном фартуке. Казимеж шепотом поясняет:

— Это войт* наш. Он тут, в Рудниках, первый войт был.

— Последний войт в… twenty seven году был… Таранчук.

— Да неужто ты еще помнишь! — изумляется Казимеж.

Старший брат молча пожимает плечами, давая понять, что вопрос неуместен: он помнит все.

Идущие к городку братья выглядят рядом, как плохо подобранная в упряжи пара лошадей: «американец», несмотря на свои семь десятков, кажется моложе Казимежа на добрых десять лет. Рядом с сухощавым, стройным, сдержанным в движениях Яном Казимеж кажется кругленьким и очень суетливым.

Оглянувшись, Ян с удивлением видит такси, которое медленно тащится метрах в пятнадцати от них. Казимеж, заметив его удивление, поясняет:

— Это я ему велел… Ну-ка у тебя ноги заболят?

— Lost money… Тратишь деньги.

— Да он же родня нам! — восклицает Казимеж так. будто этим все сказано.

«Американец» оборачивается, чтобы, лучше рассмотреть шофера.

— Чей он?

— Да соседов наших сын…

За такси торжественно шествуют остальные Павляки.

Завидев возле рынка кузню, «американец» вытаскивает из кармана очки в золотой оправе и всматривается в пылающее жаром и огнем помещение так, точно наткнулся на что-то почти забытое, но очень родное.

Вспугнув стаю галок, прозвонили колокола на башне костела.

— Когда я сюда приехал, колокола и те еще молчали! — с оттенком гордости говорит Казимеж.

— В нашем костеле, хоть он и деревянный был, а колокола лучше звонили, — вздыхает Ян.

— Только у тебя сапог не было до костела дойти, — бросает мимоходом Казимеж и, указывая на выступающие над морем зелени крыши домов поодаль местечка, говорит:

— Там наш дом.

— Наш?!!

Дом Казимежа. Ян ходит по комнате, баюкая маленькую Аню. Девочка не спит, Ян начинает развлекать ее.

— На кого же ты похожа? — повторяет он, нежно щекоча ей подбородок и забавно надувая губы. Поднеся девочку к свадебной, в застекленной рамке, фотографии Витольда и Ядвиги, он сравнивает ее личико с лицами родителей.

Входит Казимеж, за ним — Марыня.

— Может, они голодные? — смущенно спрашивает Марыня, обращаясь от робости не к гостю, а к мужу.

Гость в это время рассматривает вставленные в рамку цветные открытки, которые он присылал родным из Америки.

— Вот… здесь я жить и умирать, — говорит он, постучав пальцем по открытке с видом Детройта.

В соседней комнате накрыт стол. По случаю встречи необычного гостя он густо уставлен яствами. Среди них — сардины, американский консервированный фруктовый сок, банки с компотом, домашняя ветчина и колбасы Марыниного производства…

Окинув взглядом все это богатство, «американец» вдруг несмело просит:

— Я иметь аппетит… для мамалыги со шкваркой, — и впервые улыбается.

Марыня зато впадает в панику и с отчаянием смотрит на своих — что делать?

— Павлик, а ну добеги до соседов, принеси мамалыги! — распоряжается Казимеж и, обращаясь к внучке, говорит: — А знаешь ты, Аня, кто это такой? Это крестный твой…

Ребенок улыбается деду, машет ручонками.

— Ты — Аня, а я — Джон, Джон, Джон! — повторяет гость, взяв девочку на руки и покачивая ее.

— По-польски Ян, Яська, значит, — поясняет внучке Казимеж и наливает две рюмки водки. Взяв одну из них, он торжественно начинает:

— Послушай, Яська, что я, брат твой, должен тебе сказать, и дай ты мне прощение свое за то, что ты для меня никакой ни «Джон», а тот самый Яська, какой пас коров в Кружевниках и бегал босой да в портках домотканых, хотя и было это еще во времена Франца-Иосифа, про которого потом такую песню пели: «Франц-Иосиф жил да был, сладко ел и сладко пил…»

Видно, песенка эта напомнила Яську о чем-то, потому что он заулыбался и замурлыкал мелодию. Казимеж, однако, с выражением твердой решимости на лице прервал его:

— Так что послушай, брат Яська, что я тебе скажу, потому как сказать я тебе должен очень много, а начну я с самых главных слов: «Бойся ты бога, Яська, наконец-то мы свиделись!»

На какое-то мгновение волнение лишает его речи, но, овладев собой, Казймеж говорит все так же торжественно:

— А сказавши это, я перейди к делам не таким важным и поведу разговор хозяиский. Дом этот — новый, каменный, с подвалом.

Взяв брата под руку и отогнав жестом детишек, которые потянулись было за ними, Казимеж ведёт гостя по дому.

— Крыша у нас крыта не какой-то там соломой, как у тяти нашего, покойника, а шифером асбестовым, как оно и должно быть согласно нашему пониманию и противопожарным правилам. Ни гриб его никакой не ест, ни долги не подтачивают!

Джон осматривает дом без особого энтузиазма. Взгляд его равнодушно скользит по новенькой модной мебели, не задерживаясь, переносится с радиоприемника на полированный гардероб, и только старая икона, за которой веером воткнуты цветные открытки с видами Америки, привлекает его внимание. Все эти когда-то присланные им брату изображения скверов Детройта, небоскребов Чикаго, автострад и портов — как бы карта жизни и скитаний самого Яська. Глядя на открытки, «американец» не может удержаться, чтобы не ткнуть пальцем в одну из них.

— Вот… здесь я в войну работал, — говорит он и, тряхнув головой, словно желая отогнать от себя какие-то воспоминания, оборачивается к Казимежу. — А наша старая мебель с Крушевников где?

— От нее, от всей, вот только чего и осталось. — Казимеж снимает со стены тонкий, как бритва, серп и протягивает его брату. — Отцов еще…

— Да, да! Совсем такой у нашего тяти был!

— Ну вот, Яська, смотри весь дом хорошенько. Потому дом этот такой же мой, как и твой. Поклялся ты нашему тяте, что как только судьба отведет от тебя угрозу, какая над тобой тогда повисла, — вернешься ты на свою землю, чтобы кости рода нашего друг дружку по свету не искали. И вот вернулся. Так что с сего дня дом этот так же твой, как и мой, и твоя эта земля, на которой он стоит…

Слушая все это, Яська набивает трубку, заталкивая туда пальцем табак в такт словам брата. Когда же Казимеж умолкает, он, подумав с минуту, начинает ответный монолог. И хотя ему трудно говорить по-польски, речь его не менее торжественна, чем брата.

— Послушай, Казик, и то, что я скажу. Этот дом — не мой дом. Я в нем не родился, не плакал, не смеялся, you understand? И земля эта не моя, потому как я по ней босиком не бегал, зерна в нее, не клал и отца в ней не хоронил. Есть мне лет seventy… Семьдесят без один, и я смотрю, чтоб место выбрать, где я отдыхать пойду. Я приехал к вас прощаться. А землю, sure, я хочу у тебя забирать. Но только — ту землю, с Крушевников, чтобы ее посыпали па мою могилу в Детройт. — Заметив на лице Казика смущение, он напоминает ему: — Ты же писал, что привез с собой из Крушевники мешок с земля, какую тятя каждую весну своими шагами обмерял, чтоб знать, не украл ли кто кусок у него…

— Земля, земля… Земли-то этой всего и было полморга[3], а едаков на ней одиннадцать душ сидело! И в Америку тебе пришлось из-за нее же, из-за этой земли, удирать! — восклицает с досадой Казимеж.

— Не из-за земли, а из-за Каргуля! — подчеркнуто твердо произносит Яська.

— Ой, Яська, Яська, — хитро щурит Казимеж покрытые густой сетью морщинок глаза. — Когда это было-то! Да за это время здоровый конь три раза издохнуть успел, а мужик саженный — до земли согнуться.

— Я Каргулю этого никогда не забуду! — жестко отвечает «американец».

— Да не такой уж он плохой был, Яська, — пытается смягчить обиду брата Казимеж. Видя, однако, что Ян подозрительно приглядывается к нему, он дает ему в бок тумака и вдруг начинает смеяться. — А помнишь, как тятя застал на нашем поле Каргулеву корову?

Смех не дает ему говорить…

…Идут кадры, напоминающие старые поблекшие фотографии: в поле зрения появляется маленькая облупленная хатенка с окнами у самой земли, с проваленной соломенной крышей. Посреди грязного двора стоит мужик с космами нестриженых волос. Лицо его выражает растерянность и беспомощность, он озабоченно скребется в затылке.