Читаем Земля Тиан онлайн бесплатно

В конце мая 193… года на окраине международного сеттльмента в Шанхае, в грязном и малолюдном китайском кафе, над стаканом чая с прокисшей булочкой, сидел средних лет китаец с круглыми очками на носу и задумчиво курил сигарету. Довольно полная его фигура была облечена в поношенный европейский костюм песочного цвета. Дешевая фетровая шляпа, тоже не первой свежести, лежала рядом на стуле. Часы над прилавком отзвонили семь, потом семь с половиной и стрелка уже подходила к восьми, а он все не уходил.

Для господина Ван Лоу Сю (так звали этого китайца) уже в четверть восьмого стало совершенно ясно, что человек, назначивший ему свиданье, не придет. Тем не менее, он продолжал сидеть, тупо разглядывал узоры дешевых обоев, помешивал ложечкой простывший чай и курил одну сигарету за другой.

Дело, на которое было возложено столько надежд, очевидно, сорвалось. Мошенник Ремедиос подвел и обманул. Небольшая партия фальсифицированного опиума, которую Ван на скромных комиссионных началах перепродал ему, прошла, очевидно, мимо. Ясно, что Ремедиос снюхался со старой черепахой Ма Юн Фаном, владельцем этой партии, и обошелся без посредника, чтобы не платить комиссионных. Поэтому-то он и не пришел. И, конечно, не придет!

За последнее время Вану сильно не везло. И неудивительно: шел год Мыши, а Ван с детства знал, что для него это самый неблагоприятный год. Но что же делать? Ведь и в нехороший год жить тоже надо!..

Ван уныло перебирал в уме открытые ему шаткие возможности заработка, но мысли его все время возвращались к испорченному мошенником Ремедио-сом делу. Особенными успехами на коммерческом поприще Ван не мог похвалиться вообще. Жизненный путь его был усеян неудачами, как морской берег валунами, и у постороннего наблюдателя непременно явилось бы сомнение в том, что причина этому — неблагоприятствующая Вану Мышь. Основание злоключений его лежало скорее в простоватом устройстве мозгов этого человека.

Самостоятельная жизнь Ван Лоу Сю началась с драмы, след которой остался в его психике навсегда. Отец его, мать и трое братьев отравились. В один из тех мрачных годов, когда родину его, северный Хупей, посетил периодический гость — голод, отец Вана, учитель начальной школы, занял у соседа-лавочника два бушеля риса. Вечером между лавочником и его женой произошел по этому поводу крупный разговор. Жена укоряла лавочника в расточительности, муж не был достаточно сдержан и назвал ее в пылу спора недостойной женщиной. Наутро она повесилась на дверях лавочки, не снеся оскорбления. Лавочник, потрясенный этим зрелищем, тут же повесился сам. Когда отец Вана узнал об этом, отчаянию его не было предела. Сознавая себя косвенной причиной смерти соседа, он два дня мужественно боролся с угрызениями совести, а на третий — созвал свою семью и в присутствии ее принял яд. Жена и старшие сыновья тотчас последовали его примеру, а для маленького Вана мать аккуратно развела чаем оставшиеся в чашечке крошки смертоносного порошка и дала выпить. Доза оказалась недостаточна и мальчик, один из всей семьи, остался жив.

Детство его в доме приютившего сироту двоюродного дяди не оставило радостных воспоминаний. В бедной крестьянской семье очень рано он познакомился и с изнурительным физическим трудом и с колотушками, на которые тетка, суровая и деспотичная женщина, никогда не скупилась. Вместе со своими двоюродными братьями, также испытывавшими на себе нередко тяжелую руку матери, десятилетний Ван до седьмого пота работал на тяжелой ножной помпе, под палящими лучами солнца, накачивая воду в крохотную рисовую терраску дяди. Он ловил кузнечиков и на медяки продавал их в соседнем городке, за десять ли ходил в лес за хворостом, по колено в воде целыми днями помогал дяде ухаживать за рисовыми грядками. В часы, не занятые работой, он купался в грязном прудке, ловил продырявленной сетью крошечных юрких рыбок, которых тетка потом сушила на солнце, и плавал взапуски с соседскими ребятишками, такими же коричнево-черными от загара голышами, как и он. Но то бывало в свободное время, когда рис зрел на полях и работы убавлялось. Большую же часть года маленький Ван тяжело и много трудился.

Когда ему исполнилось 13 лет, провинцию вторично посетил голод. Старый крестьянин, скрепя сердце, решился на крайнюю меру: за 13 серебряных долларов, по числу лет, мальчик был продан проезжему скупщику чая.

Прощанье со строгой, но все же любившей его по-своему теткой и двоюродными братьями было очень трогательно и надолго осталось в его памяти.

Потом начались года бесконечных невзгод. В Шанхае, куда был перевезен Ван, скупщик чая вскоре попал в тюрьму за какие-то махинации. Семья его стала бедствовать и постепенно опустилась на черное дно нищеты: китайской, самой ужасной в мире. Так случилось, что Ван оказался предоставлен своим собственным силам в безбрежном и равнодушном людском океане.

Последующие годы были наполнены трудной, полусознательной борьбой. Но расчетливость и трудолюбие, крепко вбитые в его грязную, нечесаную голову рукой суровой хупейской крестьянки, помогли ему не погибнуть. Сначала он нищенствовал. Потом, на подаренные ему европейской женщиной 20 центов, купил орешков и соленых бобов и начал торговать. Этим делом Ван занимался целый год, пока не попался за невнесение торгового налога. В тюрьму он не угодил, но на уплату штрафа ушли все его скудные сбережения. Он поступил приказчиком и одновременно слугой к лавочнику, у которого раньше брал орешки.

К двадцати трем годам Ван перебрал уже с дюжину всевозможных профессий: грузил соль на пароходы, подметал улицы, торговал сигаретами, работал на постройках и Бог весть что еще. За все это время, упорно ограничивая себя во всем, он по центу скопил 35 долларов, которые целиком вложил в мелочную торговлю на окраине Чапея.

Казалось, жизнь была уже налажена.

Но один из компаньонов оказался нечестным человеком. Он дочиста обокрал своих товарищей и скрылся, оставив их, в том числе и Вана, буквально ни с чем. Здесь Вану в первый раз в жизни повезло: разоренье не пришибло его окончательно, как остальных двоих. Под солидное поручительство того самого лавочника, у которого он когда-то брал орешки, ставшего теперь состоятельным фруктовым оптовиком, ему удалось устроиться ни много ни мало, как ночным сторожем к крупному голландскому коммерсанту.

Так, постепенно возвышаясь, Ван Лоу Сю достиг апогея своей карьеры: на двадцать восьмом году жизни он стоял в черном кожаном шлеме, с полосатой нашивкой на рукаве, на шумном, ярко освещенном перекрестке международного сеттльмента и гордо дирижировал движением ревущих, блестящих, сверкающих огнями автомобилей. Если бы в этот момент увидела его старуха-тетка и чумазые друзья его детства! Но тетка давно покоилась в тяжелом деревянном гробу на кладбище родной деревни, а сверстники, затерянные в четырехсотмиллионной пучине Китая, исчезли из его жизни навсегда.

Благополучие Вана оборвалось неожиданно. Польстившись на небольшую взятку с содержателя игорного дома, Ван был изобличен и с позором изгнан из полиции.

С той поры звезда его совершала самые разнообразные скачки и пируэты, но общая траектория ее полета, увы, стала клониться книзу. После службы в полиции Ван стал носить купленное на толкучке европейское платье, а для солидности приобрел очки. Занимался он мелким комиссионерством, продавал и покупал что придется, а, главное, старался держаться поближе к европейцам, так как понял, что там, где с расчетливого китайского купца можно заработать 10 центов, — неразумный и расточительный «вайгожень»[1] заплатит доллар. Английский язык усвоил он уже настолько, что мог даже прочесть и написать кое-что. Немного научился понимать и по-русски.

Так, худо, хорошо ли, Ван Лоу Сю добрел до того перекрестка на своем жизненном пути, с которого виден уже предостерегающий красный огонь конвейера; до того перекрестка, за которым усталость от борьбы уже дает себя чувствовать. Ему стукнуло 35.

Двадцать с лишним лет, которые он провел в блужданиях по многомиллионным дебрям Шанхая, в атмосфере, пропитанной ядовитым духом этого города-авантюриста, — наложили на него печать. За эти годы Ван познакомился и со сладким ядом разврата, и с ухищрениями нужды, и с соблазном легкой преступной наживы. Обладая характером мягким и податливым, он шел по линии наименьшего сопротивления. Он стал мелким мошенником, и не сделался преступником только потому, что страх перед наказанием был в нем сильнее всех желаний.

Короче говоря, к тому времени, с которого начинается наше повествование, г-н Ван Лоу Сю давно утратил уже всякое сходство с застенчивым и трудолюбивым крестьянским мальчиком, которого 20 лет тому назад купил за 13 долларов чайный торговец в голодной деревушке далекого Хупея.

«Ремедиос — свинья и сын свиньи!» — подумал Ван в двадцатый раз и стал расплачиваться.

Шумной улице не было никакого дела до бредущего одиноко китайца. Ван дошел до мрачного здания почты и остановился.

Куда теперь?.. Домой?.. Зачем?..

Он вспомнил об истраченном на прошлой неделе двугривенном. Тогда впереди была комиссия за опиум и не жалко было поставить 20 центов на «козла» в притончике Сун Цзы Бина. Теперь — дело иное. Надо зайти справиться. Сун уже, наверное, собрал все ставки и розыгрыш состоялся. А вдруг — повезло? Хотя едва ли: проклятая Мышь помешает…

Ван решительно зашагал по направлению к одной из отдаленных улиц, где, в глуби узких проходиков, притаился ресторанчик Суна, в задней комнатке которого тайно играли в «36 зверей». Там его ждал сюрприз: козел, на которого было поставлено наименьшее количество засаленных бумажек, выиграл. Сморщенный, как печеное яблоко, и совершенно лысый Сун Цзы Бин неохотно отсчитал ему несколько долларов, из которых два ввернул фальшивых. Но провести Вана по этой части было мудрено и старик вынужден был обменять их на настоящие, что он и исполнил, проклиная предков тех мошенников, которые занимаются подделкой денег, как будто он не действовал в живейшем контакте с ними. После этой удачи настроение Вана поправилось. «Хорошо, — рассуждал он, с удовольствием ощупывая в кармане пачку замасленных банкнот, — теперь надо развлечься. А завтра, с утра, подумаю, что предпринять. Можно, например, донести на собаку-Ремедиоса в полицию или просто пошантажировать Ма Юн Фана».

И весьма бодро он направил свои стопы в огромный, сияющий неоном «Великий мир», весело подмигивая встречным раскрашенным и остро надушенным проституткам.

Шанхайский «Великий мир», пестро иллюминированной башней возвышающийся на стыке французской концессии и международного сеттльмента, представляет собою одно из тех универсальных увеселительных мест, до которых так падка праздная китайская толпа. Да и не только китайская.

От дорогого, первоклассного ресторана до старенького стереоскопа, в котором за один «коппер» показывают дюжину порнографических картинок — в «Великом мире» можно найти все.

Ван солидно купил билет у входа и на лифте поднялся в первый этаж.

«Можно будет посмотреть картину в синема, фокусников, акробатов, закусить в ресторанчике… Говорят, в «Великом мире» показывают голых европейских женщин. Это тоже стоит внимания. А потом часов в 12, если будет настроение — сторговаться с какой-нибудь проституткой и провести остаток ночи совсем уж недурно».

Рассуждая так, Ван проследовал в зал, где, под оглушительные звуки гонга и визг скрипки, фокусник в старинном халате превращал рис в резиновый мячик на глазах ахающей толпы. Оттуда он прошел по коридору в другой зал, где уже третий день шло продолжение старинной пьесы «Трясенье золотой ветки»… Ван не видел начала и не заинтересовался.

Очутившись снова в коридоре, он мимоходом бросил «коппер»[2] в автоматический шкаф с бумажными фигурками. Фигурки завертелись, и из щелочки внизу выпал листок с монгольским предсказанием судьбы:

Мышь?!..

Ван с негодованием отбросил лживый листок. Чтобы отвести злость, он изо всех сил ударил кулаком в подушку силомера, но промахнулся и больно ушиб руку. Он готов был уже окончательно разозлиться, но здесь взгляд его упал на большой оранжевый плакат с изображенными на нем женскими фигурами в купальных костюмах. Ван повеселел. Тут надо было доплатить 20 ц. — что он и поспешил сделать.

В полутемном зрительном зале, на убогой сцене, четыре европейских девушки в откровенных нарядах плясали фокстрот. Маленький, щуплый пианист и мальчик-барабанщик аккомпанировали им нестройно и фальшиво.

Ван прошел в первый ряд и сел. Он бывал не раз в кабаре и если не понимал в европейском балете, то не настолько уж, чтобы не увидеть, что здесь дело было поставлено из рук вон плохо. Бедные костюмы, некрасивые лица. Ван был разочарован, даже шокирован. Он готов был уже подняться со своего места, но тут краем уха он услышал разговор, который не только остановил его, но даже заставил подвинуться ближе к случайному соседу.

Худощавый человек в голубом шелковом халате разговаривал с пергаментно-сухим стариком в очках и старомодной черной шапочке.

— Я презираю бесстыдные европейские танцы, — говорил старик, — но мне пришло в голову, уважаемый господин Лю, что эти девушки могут сослужить службу в нашем деле.

— Я не совсем понимаю вас, — отвечал голубой халат, — каким образом это может случиться?

Старик наклонился и невнятно зашептал. Ван навострил уши.

— …склонность к новизне… — уловил он отрывки речи… — все будет выглядеть… особенно в тех краях…

Он совсем понизил голос и Ван ничего не мог разобрать дальше, тем более, что говорили они на мандаринском наречии, которое он понимал плохо.

— Ваша мысль вполне соответствует вашему глубокому уму, — сказал голубой халат, когда старик умолк. — Я попробую предложить европейским девушкам это дело.

Речь шла, очевидно, об ангажементе.

Неожиданная идея прорезала медлительные мозги Вана. Как случилось, что он снял шляпу и заговорил со своим соседом, он и сам не понимал хорошенько. Но факт, что Ван учтиво поклонился и сказал следующее: