Читаем Зеленый дом онлайн бесплатно

Теодор Крамер

(1897-1958)

Зеленый дом

Избранные стихотворения

Перевод с немецкого

Евгения Витковского, 2003

ВНАЙМЫ

Я ушел из города по шпалам,

мне - шагать через холмы судьба,

через поймы, где над красноталом

одиноко кличут ястреба;

рук повсюду не хватает в поле,

как-нибудь найдется мне кусок

но нигде не задержусь я доле,

чем стоит на пожне колосок.

Если бродишь по долине горной

средь корчевщиков не лишний ты;

в хуторах полно работы шорной,

всюду в непорядке хомуты,

на усадьбах рады поневоле

ловкой да сноровчатой руке,

но нигде не задержусь я доле,

чем зерно в осеннем колоске.

Принялись давильщики за дело,

потому как холод на носу;

я гоню первач из можжевела,

пробу снять заказчику несу,

любо слышать мне, дорожной голи,

отзывы хозяев о вине,

но нигде не задержусь я доле,

чем сгорает корешок в огне.

ХЛЕБА В МАРХФЕЛЬДЕ

В дни, когда понатакыно пугал в хлеба

и окучена вся свекловица в бороздах,

убираются грабли и тачки с полей,

и безлюдное море зеленых стеблей

оставляется впитывать влагу и воздух.

И волнуется хлеб от межи до межи,

только в эти часы убеждаешься толком,

как деревни малы, как они далеки,

и трепещут колючей листвой бодяки,

лубенея на пыльном ветру за проселком.

Постепенно в пшенице твердеет стебло,

избавляются зерна от млечного сока,

А над ровным простором один верболоз

невысокие кроны вдоль русел вознес,

отражаясь в серебряной глади потока.

Только хлеб в тишине шелестит на ветр,

да кузнечик звенит, - вся земля опочила,

лишь под вечер, предвидя потребу косьбы,

деревушки, в прозрачной дали голубы,

на часок оглашаются пеньем точила.

ГОД ВИНОГРАДА

Лоза в цвету - все гуще, все нарядней;

долина по-весеннему свежа.

Я коротаю год при виноградне,

определен деревней в сторожа.

Почую холод - силу собираю,

зову сельчан, вовсю трублю в рожок:

раскладывайте, мол, костры по краю,

палите все, что просится в разжог.

Лоза в листве, черед зачаться гроздам,

страшилы позамотаны в тряпье,

меж тыкв уютно греться по бороздам,

лесс налипает на лицо мое,

харчей промыслю за каменоломней,

- где прячусь я, не знает ни один,

колени к подбородку, поукромней,

и - засыпаю, обхвативши дрын.

Зрелеют грозды, множится прибыток,

тычины подставляю; где пора,

сметаю с листьев и давлю улиток,

меж тем в долине - сенокос, жара.

Слежу - не забредет ли кто нездешний,

лещину рву, хоть и не куст улов,

грызу дички да балуюсь черешней,

и дудочкой дразню перепелов.

Созрели грозды, и летать не впору

объевшемуся ягодой скворцу;

пусть виноградарь приступает к сбору

а мой сезонный труд пришел к концу.

Всплывает запах сусла над давильней,

мне именно теперь понять дано:

чем урожайней год, чем изобильней

тем кровь моя зрелее, как вино.

В ЛЕССОВОМ КРАЮ

Под листвою - стволы, под колосьями - лесс,

под корнями - скала на скале.

Вот и осень: от ветра трещат кочаны,

и соломинки клевера в поле черны:

изначальность приходит к земле.

Что ни русло - обрыв, что ни устье - овраг;

только чахлая травка вверху.

Проступают в кустарниках древние пни,

и буреют утесы, как будто они

лишь сегодня воздвиглись во мху.

Створки древних моллюсков под плугом хрустят

в темном мергеле, в лессе, в песке.

Под побегами дремлет гнилая сосна,

виноградник по склонам течет, как волна,

и кричит коростель вдалеке.

ПОСЛЕДНЕЕ СТРАНСТВИЕ

Бродяжничество долгое мое!

К концу подходит летняя жара,

пшеница сжата, сметано стожье

и в рост пошли по новой клевера.

Благословенны воздух и простор!

Орляк уже не ранит стертых ног,

рокочет обезъягодевший бор

и вечером все чаще холодок.

Я никогда не ускоряю шаг,

не забредаю дважды никуда:

мне все одно: ребенок и батрак,

кустарник, и булыжник, и звезда.

ПОСЛЕДНЯЯ УЛИЦА

Эта улица, где громыхает трамвай

по булыжнику, словно плетется спросонок,

прочь из города, мимо столбов и собак,

мимо хода в ломбард, мимо двери в кабак,

мимо пыльных акаций и жалких лавчонок.

Мимо рынка и мимо солдатских казарм,

прочь, туда, где кончаются камни бордюра,

далеко за последний квартал, за пустырь,

где прибой катафалков, раздавшийся вширь,

гроб за гробом несет тяжело и понуро.

И в конце, на последнем участке пути,

вдруг сужается, чтобы застыть утомленно

у ворот, за которыми годы легки,

где надгробия и восковые венки

принимают прибывших в единое лоно.

УСЛОВНЫЙ ЗНАК

Проселком, не спеша, бреду.

Гадючий свист на пустыре.

Поди-ка, утаи нужду

дыра в одежке на дыре.

Так от дверей и до дверей

бреду с утра и до утра,

и только горстку сухарей

прошу у каждого двора.

А кто не даст ни крошки мне

того нисколько не браню:

рисую домик на стене,

а сверху дома - пятерню:

здесь не хотели мне помочь,

смотрите, вот моя рука.

Заметят это знак - и в ночь

сюда подпустят огонька.

x x x

Если хочет богадельщик

наскрести на выпивон,

то, стащивши из кладовки

инструменты и веревки,

на пустырь выходит он.

Там, где падаль зарывают

можно выкопать крота.

Воронье орет нещадно,

и, хотя уже прохладно,

голубеет высота.

Богадельщик в землю тычет

то лопатой, то кайлой.

Он владельца шкурки гладкой

зашибает рукояткой,

чтобы сразу дух долой.

Опекун скандалить станет

нализались, подлецы!

С кротолова взятки гладки:

лишь винцо шибает в пятки

хмелем затхлой кислецы.

УЖИН

Над домом вечер тяжко сник.

Скоблит колоду ученик,

и соскребает со столов

ошметья сала и мослов.

Шумят в пекарне за стеной.

Повсюду тяжкий дух мясной;

рабочий фартук, кровью сплошь

загваздан, стал на жесть похож.

Он замер с тряпкою в углу.

он видит, как бредет к столу

мясник, - старик, но будь-здоров,

и двое старших мастеров.

Зовут: мол, скромника не строй.

На блюде - шкварки. Пир горой.

Хозяйский пес слюну пустил.

Тут парню не хватает сил.

Он видит тучи синих мух,

он чует хлева смрадный дух,

блестит прилавок, словно лак.

Рука сжимается в кулак.

Один из младших мясников

глядит на парня: ишь, каков.

И, поучить решив уму,

дает затрещину ему.

Багровый след во всю скулу.

Парнишка тащится к столу,

и там, себя в руках держа,

глядит на лезвие ножа.

КРОВАТЬ

И после скитаний, и после труда

днем, вечером, ночью, короче, всегда

с терпеньем кровать ожидала меня,

собой половину жилья утесня.

От сырости и от мороза не раз

спасал меня этот подгнивший матрас,

хотя с голодухи качало порой,

хотя надувался водою сырой.

Но, видно, пришли окаянные дни

торчат у стены только козлы одни.

О место, где прежде стояла кровать

здесь женщинам долго уже не бывать.

Угрой, схорони! Возврати мне мечту,

мой потный матрас у меня в закуту!

Ложусь - и в отчаяньи пробую я

дождаться шарманщика Небытия.

МОТЫГА, ЗАСТУП, ДОЛБНЯ

На двор нисходит вечер, и почти

совсем темно становится в клети.

Запылены, в последнем свете дня

стоят мотыга, заступ и долбня.

Мотыга не ходила со двора:

картошку рыла с самого утра,

хозяйка с ней весь день трудилась впрок

и вот мешки набиты по шнурок.

И заступ тоже чести не понял

он целый день дорогу починял,

его под вечер, вымотан всерьез,

хозяин сгорбленный сюда принес.

В карьере наработалась долбня,

мельчила честно крошево кремня.

На небе день как раз сменился тьмой

хозяйский сын долбню принес домой.

Домой вернулись трое, все в пыли,

свой инвентарь, понятно, принесли.

Семья - в дому, и дремлют взаперти

мотыга, заступ и долбня в клети.

ПЕСНЯ ПО ЧАСАМ

К восьми над рынком - тишь, теплынь;

как сода, день истаял в синь;

в навозе тонут воробьи,

сидит громила в забытьи

у стойки.

Сойдется в десять цвет пивнух,

в гортань ползет коньячный дух.

Товар панельный в сборе весь,

но за деньгой в карман не лезь:

обчистят.

Вот полночь: наползает мрак,

кто мерзнет - нюхает табак.

Наизготовку - сталь ножа,

от жалости к себе дрожа,

раскиснешь.

Горчинка - два часа утра.

Для шлюх - последняя пора.

Вконец пустеет тротуар.

Плати: додешевел товар

до точки.

Четыре: день недалеко,

хлеб вынут, скисло молоко,

бредет домушник и, журча,

течет пьянчужечья моча:

о Боже.

ДВОЕ ЗАТРАВЛЕННЫХ

Мой братец, Лейба Люмпеншпитц,

ответь: ну почему

ты удавился - чтобы

теперь меня трясло бы

средь улиц и в дому?

Я опасался за тебя:

ты целый день молчал,

был очень независим,

но груды злобных писем

так часто получал.

Ты стал как зверь в своей норе,

и дик, и одинок:

ты вздрагивал от звона

злодея-телефона

и трубку снять не мог.

Ты дверь на стук не открывал

о, ты хлебнул с лихвой!

Тряслись мои поджилки,

но я носил посылки

в дом зачумленный твой.

А что лежало, Лейба, в них

какая чепуха!

В четверг - хвосты крысиные,

а в пятницу - гусиные

гнилые потроха!

Я слух вчерашний счел одной

из худших небылиц:

кто мог бы знать заране?

Повесился в чулане

ты, Лейба Люмпеншпитц!

Со страху, Лейба Люмпеншпитц,

легко в удавку влезть!

Кровь холодеет в жилах,

и я давно не в силах

не выпить, ни поесть.

Ты был со мной, я был с тобой,

ответь: ну почему

ты удавился? Чтобы

взамен - меня трясло бы

средь улиц и в дому?

РЕНТА

Джон Холмс и Билл, его сынок,

уютно жили: шла

по почте рента Джону, в срок

тридцатого числа.

Случился грустный номер:

родитель взял да помер.

Такие вот дела.

"Джон Холмс! Я так тебя любил!

Без ренты мне - беда!"

И обложил папашу Билл

солидным слоем льда,

заклеил щели, фортки,

темнела в белом свертке

отцова борода.

Билл закупал двоим еду

отец хворает, чай.

Воняло, - Билл на холоду

варганил завтрак, чай,

а почтальон клиенту

носил все ту же ренту,

ну что ж, хворает, чай.

Уже зима невдалеке

а Холмсы все вдвоем:

Билл - в уголке, Джон - в леднике,

и каждый - при своем.

На дверь, на стены, на пол

сынок духов накапал

и замерзал живьем.

"Джон Холмс, - шептал ночами Билл,

любимый мой отец!

Тебя я вовсе не убил,

мне жаль, что ты - мертвец!

Не надо гнить, не надо!

Ведь я рехнусь от смрада,

коль ты сгниешь вконец!"

И все-таки пришел каюк

терпению сынка.

Джон Холмс во все, во все вокруг

проник исподтишка.

Нашли висящим Билла,

и рента, видно было,

торчит из кулака.

О ВЕЛИКОМ ХОЛОДЕ НАКАНУНЕ НОВОГО 1929 ГОДА

На Святого Стефана* пришли снегопады,

завалило распадки, дома, палисады,

и над плавнями, белый настил распуша,

стекленела и стыла стена камыша.

Встала стужа, колодцы до дна проморозив,

у саней отставала оковка полозьев,

старики говорили, что, мол, никогда

не случалось такие видать холода.

Ветер льдисто хрустел в человеческом горле,

батраки простужались и наскоро мерли,

задубевший, обглоданный труп оленька

отыскался у самых дверей кабака.

Звезды, вестники долгой морозной погоды,

озирали озимых убитые всходы,

виноградники, сгинувшие в холоду,

и озерную гладь, что лежала во льду.

В полыньях, не умея добраться до суши,

били крыльями и примерзали крякуши,

и любой, кто решался дойти по снежку,

их легко набирал по мешку.

* 26 декабря

ЗИМНЯЯ ОТТЕПЕЛЬ

Выдается тепло в середине зимы:

застилается все пеленой дождевою,

оживают ручьи этой странной порой,

и топорщится жнива стернею сырой,

и гуденье идет сквозь еловую хвою.

Отступают снега, и увидеть легко,

как под паром покоятся мрачные зяби,

как на старых покосах гниют клевера,

как погрызена зайцами в рощах кора,

ибо дочиста съелись остатки кольраби.

Сучья, стужей отбитые, наземь летят,

свекловица, что на поле сложена с лета,

раскисает и пенится, бурт за буртом,

чтобы смрадом горячим окутать потом

чуть обсохшие ветви кустов бересклета.

Что ни день, то хозяйству разор да урон;

мокнут ветошь и пакля под черной соломой;

от села до села - непролазная грязь,

и в тумане плывет, все мрачней становясь,

солнца, странно разбухшего, шар невесомый.

ЗАТОПЛЕННАЯ ЗЕМЛЯ

От весеннего ветра чернеют луга,

постепенно темнеют и тают снега,

но канав не хватает: кипя и бурля,

набухает растаявшим снегом земля

и уходит под полую воду.

Дамбы хмуро застыли по горло в воде,

вся равнина блестит - лишь межа кое-где

разрезает на ломтики мутную гладь,

крест над церковью будет в закате пылать,

осеняя весеннюю воду.

Далеко друг от друга стоят хутора,

через ил продираются лодки с утра,

воздух сладок и тих, и чиста синева,

ветер гонит волну, и густая трава

прорастает сквозь мутную воду.

МАЙСКИЕ КОСТРЫ

Приходит май, и в час ночной

чисты под кряжем небеса;

но ударяют холода,

и вот - кристалликами льда

впотьмах становится роса.

Протяжно рогу вторит рог,

тревогою звучат они:

спешат на склоны сторожа,

и разгораются, дрожа,

вкруг виноградников огни.

Затем в долины дым ползет,

отходит холод в высоту;

огонь мужает, - вот уже

теплеет от межи к меже,

где дремлют дерева в цвету.

Туманя кипень лепестков

высоких, озаренных крон,

спасенье гроздьям молодым

приносит сладковатый дым,

струящийся со всех сторон.

СВЕТЛОЕ ВРЕМЯ

Повсюду стало так светло,

краснопогодью нет конца;

и в отдаленье тяжело

грохочет молот кузнеца.

Вьюнком оделась городьба;

с утра отец и старший сын

сходили глянуть на хлеба,

гумно готовят и овин.

Батрак перестелил крыльцо,

передник вздел и чинит воз;

медлительно, заподлицо

клепает ободы колес;

батрачка, выйдя за порог,

скоблит кувшин очередной;

хозяйка мастерит пирог

с перекопченной ветчиной.

Уже опростана подклеть

от вялых, сморщенных картох:

теперь бы солнышку пригреть,

чтоб клубень посевной подсох.

Весенний дух царит в дому,

и в погребе, и в кладовой,

и близок, ясно по всему,

черед работы полевой.

ЛЕТНИЕ ТУЧИ

В самый жар, в тишине разомлевшего дня,

на мгновение солнце закатится в тучи,

и мрачнеют луга и, во мгле возлежа,

долговязой крапивой трепещет межа,

и ознобом исходят окрестные кручи.

Обрывается в роще долбежка желны,

колокольцы отары молчат виновато,

лишь ракитовый куст зашумит невзначай,

да протянется к небу сухой молочай,

увязающий комлем в земле кисловатой.

Выступает тягучими каплями сок

на репейниках в каждой забытой ложбине;

все дряблее межа, бузина все мертвей,

как чешуйки, жучки опадают с ветвей

и, запутавшись, мухи жужжат в паутине.

Даже осенью почва куда как жива

по сравнению с этой минутой в июле:

прогибаются тучи, и видно тогда,

как в забытом пруду загнивает вода,

где на ряске стрекозы от зноя уснули.

ОБЛАВА

Стерня почерствела на бедных покосах,

жухлеют и сухо шуршат ковыли,

и столб межевой, будто нищенский посох,

торчит одиноко в прибитой пыли.

Пичуги кричать начинают с рассвета,

кустарник неспешно скудеет листвой,

никак не кончается долгое лето,

все блещет в осоках густой синевой.

Еще и не пахнет осеннею стужей,

но вызрел шуршащий в коробочках мак,

но слышится лязг заряжаемых ружей,

но лают заливисто своры собак,

но ругань веселая рвется из глоток,

сужаются кругом следы сапогов,

взлетают дымки, и под грохот трещоток

топорщится шерсть обреченных лугов.

Над полем буреющим - тьмы перепелок,

к подранкам по выстрелу мчат сеттера,

и кроличий бег хоть и быстр, да недолог

для гончих в привычку такая игра;

и солнце слепит, и подходит охота

к концу - вот и выстрелы смолкли вдали,

и запахи пороха, крови и пота

смешались с туманом вечерней земли.

x x x

Вот-вот желтизной озарятся отавы,

для солнца последние сроки прошли,

цветы облетели, повыцвели травы

и ждут возвращения в лоно земли;

солома на кромке лесов изветшала,

орляк зачервивел за несколько дней,

топорщится, будто гнилое мочало,

на пахоти ворс пересохших корней.

Покривлены межи, затоптано всполье,

в стерне шебуршит полевое зверье,

угрюмо скрипит на ветру частоколье

и шершень в гнездо заползает свое;

ежи в терновище готовятся к спячке,

у рытвин покрыто испариной дно,

полевки по-тихому тащат в заначки

стручки и забытое в поле зерно.

Еще доцветают вьюнки у калиток,

но скоро и жниво, и жухнущий луг,

лишая прибежища сонных улиток,

распорет на комья безжалостный плуг;

залеплены соты, курятся лощины,

с рассвета одета в ледок борозда,

рыжеют холмы, и на выгон общинный

в недальнее время сойдут холода.

x x x

Когда на фронт мы ехали мы ехали впервые

в вагоне для рогатого скота,

нам так мешки мешали вещевые,

нас так томили вонь и духота;

в петлицах вяли пошлые цветочки,

попробуй-ка, в теплушке не сопрей,

и теребили мы поодиночке

пайковые пакеты сухарей.

Мы видели меж досок временами

то изгородь, то дом, то сеновал,