Читаем Здравствуйте, мама ! онлайн бесплатно
Владимир Чивилихин
Здравствуйте, мама!
Обыкновенная хатка - белая, под старой соломой, с подоконным садочком. Тысячу лет живет на этой земле большой и добрый народ, тысячу лет лепит он из глины такие вот естественно простые и по-своему красивые жилища...
Тепло в хате, хотя на дворе мечется осенний ветер. Вокруг городка ровная степь во все концы, и ветры врываются в улицы, лохматят на хатах солому, гнут голые яблоневые ветки, завывают в трубах. Под окнами в наступающих сумерках ветер гоняет, будто стаю летучих мышей, жухлые листья, а тут хорошо, покойно.
Хозяйка сидит напротив меня, отрешенно смотрит в окно, односложно, словно бы нехотя, отвечает на вопросы. В суровых чертах ее лица сквозит какая-то особая, несегодняшняя усталость. Непослушными, в черных трещинах пальцами она поправляет седые пряди на висках, гладит ладонью по столу, будто обирает крошки, трогает бахрому скатерти, а то сложит на коленях эти тяжелые, изработанные руки и замрет.
Спрашиваю:
- Вы знаете, как я услышал о вас?
- Нет.
- Я тут в командировке от газеты. Посылал телеграмму, а девушка на почте говорит, что надо бы написать об Анне Константиновне.
- А зачем?
- Говорит, что письма вам долго шли по адресу: "Город Бахмач. Анне Константиновне".
- И сейчас идут.
- Нельзя ли взглянуть?
- Их много.
- Можно мне... все?
Она с усилием вытащила из-под кровати старый чемодан.
- Тут они.
- Отчего у вас здесь рубец? - спрашиваю я.
На среднем пальце ее правой руки ниже второго сустава - темная круговая мета, будто след от спиленного кольца. Анна Константиновна прячет руку за спину.
- От ножниц.
- Каких ножниц?
- Обыкновенных. Немецкий брезент тогда резала целый месяц. Маскировочный. А он как железо.
- Зачем?
- Тапочки шила, штанишки... Вот и выболело тогда.
Когда - "тогда"? Хозяйка ушла за перегородку, я раскрыл чемодан. Не одна сотня разноцветных конвертов лежала в нем. Тут были и треугольные, памятные нам с военных лет, и склеенные хлебом квадратные - из листочков, разлинованных в косую линейку, и покупные, с марками. Я взял первое письмо; оно, видимо, было получено последним - лежало сверху.
"Дорогая моя подруга и сестра! Нас породнило то время, о котором в теперешней счастливой жизни я так неохотно вспоминаю. Но меня сейчас все чаще расспрашивают обо всем, что тогда было. Я ведь молчала все эти годы, боялась, что не поверят или не поймут. Ваша Валя Прусаков а".
Что же было "тогда"? Тепло в хате и тихо, только царапают окно сухие прутья. Потом я перестал и это слышать. Письма, письма, в которых кричало прошлое...
А как мне рассказать о том, что было? Как заставить читателя поверить в то, во что трудно поверить? Как познакомить его с человеком, жизнь которого потрясла меня своей простотой и святостью? Как поведать о том, что было "тогда", чтобы все поняли, нет, не меня, а ее, Анну Константиновну?
Был уже поздний час, когда я вышел из хаты. Долго бродил по темному городку. Дуло низом и верхом, звезды то разгорались, то притухали. Ветер шипел в плетнях, доносил временами гудки со станции. Было зябко от ветра, остывшей уже земли и холодной полной луны.
Прошел на станцию. Вокзал, пакгаузы, депо, водокачка, забитые вагонами товарные парки. Железная дорога светила огнями, жила - свистели маневровые паровозы, лязгали автосцепкой вагоны, в репродуктор что-то кричал по-украински диспетчер. Прошлое стиралось этим живым движением.
Я снова пересек весь город, вышел на окраину. Степь уходила чернотой из-под ног, лишь кое-где - наверно, на колхозных токах - мерцали далекие огоньки. "Люди, вы помните?.."
Опять город. Длинные улицы с темными окнами были безжизненны. В лунном свете неподвижно торчали по дворам колодезные журавли, над хатами крестили звездное небо телевизионные антенны. Все программы давно кончились, бахмачане уснули...
Улица Войкова. Мимо хаты Анны Константиновны Жованик я прошел к плохонькой гостинице. Лег, но сон не шел. Я понимал ребятишек и взрослых, которые со всех концов страны слали сюда письма с необычным адресом: "Город Бахмач. Анне Константиновне".
Утром я опять был на улице Войкова. Анна Константиновна разлила чай, подвинула варенье.
- Все выросли мои дети. Расцвели, как цветочки... Письма пишут умные, трудные. Другой раз долго думаешь, пока ответишь...
- А Валя Прусакова, от которой это письмо, была одной из воспитательниц? - спросил я.
- Нет. Я была ее, можно сказать, воспитательницей.
- Она пишет - "сестра и подруга"...
- Мы с ней потом уже поравнялись. А после гражданской войны она была в моей пионерской дружине.
- Еще после той?
- Да. Мы, бахмачские комсомольцы, создали тогда первую в городе дружину.
- А что делала ваша дружина?
- Беспризорников ловили в поездах, пристраивали. "Живые газеты" выпускали. По селам ездили с концертами. Опасно было.
- Почему опасно?
- Бандиты овражничали. Но мы с оружием ездили. Один раз обморозились все и, как сейчас помню, стали выступать, а у нас руки перебинтованы и лица в гусином сале. Смех, да и только! Тогда меня просто Гайкой звали...
Она смотрела мимо меня, в окошко. На улице собирались дети, одни крохотные девчоночки, пищали тонкими голосишками, смотрели на наши окна. Анна Константиновна снова заговорила, медленно, с паузами:
- Потом выросли мы из комсомола... Пионеры наши тоже как-то незаметно поднялись. Смотрю - Катю Родченко, особую мою гордость, вожатую отряда, надо собирать на учебу. А Валя Прусакова уже замуж выходит и тоже уезжает из Бахмача...
- Но потом вы, значит, с ней снова встретились?
- Так. Только до новой встречи ой как много всего было!.. Я ведь с бахмачскими детьми так и работала до самой этой войны... Много судеб сложилось на глазах. Что-то очень хорошее было в той довоенной жизни, беспорочное, чистое...
- Всякое было, - сказал я. - Никуда не денешься.
- Я понимаю вас... Помню семьи, что трудно жили, а несчастные дети ходили и по той, довоенной земле. Катя Родченко, Наташа Кучма, Ваня Лысенко, Петя Харченко... Я в них много вложила своего. Или вот Листопадов Толик. Какой был парнишка!
- Анна Константиновна, - сказал я, - можно еще раз к вам приехать? Нам надо подробно поговорить о главном.
- Будь ласка, сынок.
В дверях я столкнулся с галдящей толпой детишек.
- Это мой кружок рукоделия, - пояснила Анна Константиновна. - Сейчас уже ничего не могу, кроме этого...
Встреченный на перекрестках жизненных дорог, западает в память тот человек, что посеял в твоей душе доброе семя - бескорыстно помог тебе в трудную минуту, неподкупно и прямо сказал нелегкую правду, облагородил тебя высокой мыслью, искренним чувством, честным поступком...
Из Москвы я отправил по разным адресам толстую пачку писем и скоро стал получать ответы. Все еще не решаясь приступить к главному, приведу здесь некоторые выдержки...
Директор Киевского горпромторга Екатерина Тимофеевна Родченко:
"Мне уже за пятьдесят, но яркими, отчетливыми картинами вспоминаются мои детские и юношеские годы. Сразу после гражданской войны мою мать зарезало поездом, и я осталась круглой сиротой, без крова и пищи. Меня приютила одна замечательная женщина, имеющая более чем скромные достатки. Я стала учиться. Моя новая мать очень любила детей, она создала в городе первый пионерский отряд, и я была вожатой этого отряда. Потом я поступила в вуз, а в 1931 году стала членом партии. Какими словами выразить мне благодарность моей воспитательнице? Это при ее помощи, неоценимой моральной поддержке я из неграмотной сельской девчонки превратилась в человека, которому доверяют большую работу...
Остается добавить только, что детство и юность я провела в Бахмаче, а женщина, память о которой для меня дороже всего, - Анна Константиновна Жованик".
Заведующая сектором партстатистики Коломыйского горкома партии Наталья Кучма:
"Когда умер мой отец, нас осталось пятеро маленьких ребятишек. Жили мы в Бахмаче, по соседству с известной вам А.К.Жованик. Первой протянула нам руку помощи Анна Константиновна. Устроила маму работать на вокзал, в течение нескольких лет материально и морально поддерживала нас. Вместе с нами - школьниками, пионерами, комсомольцами - она готовила пьесы, организовала хоровой кружок, "Синюю блузу". В агитпункте станции мы показывали свои концерты проезжавшим красноармейцам, много раз бывали с пьесами в Тынице, Курене и других ближних селах и хуторах.
Однажды зимой 1929 года нас застал в поле небывалый по лютости мороз. Мы все пострадали. Анна Константиновна оттерла снегом, спасла мне ноги. На субботниках, когда бахмачская комсомолия разгружала дрова, Анна Константиновна тоже была с нами..."
Слесарь-автоматчик со станции Арзамас Анатолий Ефимович Листопадов:
"Отца я своего не помню, он умер от порока сердца вскоре после моего рождения. Мы с мамой и сестрой Люсей жили недалеко от Анны Константиновны и Ивана Матвеевича Жованик. Иван Матвеевич работал на станции багажным кассиром, а моя мама - билетным. Маму осудили, и она отбывала наказание в Архангельской области. Мне было тогда девять лет, и я остался один, потому что сестра училась в Новозыбковском учительском институте. Меня решили отправить в детдом; но когда пришли за мной, то я убежал и спрятался. Меня нашла Анна Константиновна и уговорила идти в детсад, где она была заведующей. Так я начал жить в детсаде и у Анны Константиновны на правах воспитанника.
В детсаде мы, сироты, образовали колонию, своего рода братство. Наш старший "брат" Ваня Лысенко, которого Анна Константиновна подобрала в 1933 году, перед войной с отличием окончил десятилетку и поступил учиться в военную академию. Петя Харченко, тоже круглый сирота, - еще один довоенный воспитанник Анны Константиновны. В 1938 году у нас появилась "сестра" Наташа Гатич. Ваня и Петя погибли в войну на фронте, а с Наташей мы расстались в августе 1941 года...
В другом письме я подробно опишу, что было в Бахмаче со мной и такими детьми, как я, когда пришла война. И еще я вам вышлю свой дневник".
Заведующая детским садом Валентина Тихоновна Прусакова из Новгород-Северского:
"Вы просите меня рассказать о том, о чем я никогда и никому не говорила и даже старалась пореже вспоминать. Это правда, что мне всегда думалось, будто меня не поймут или не поверят, потому что мне самой иногда кажется маловероятным все пережитое вместе с Анной Константиновной. Голова моя тогда стала белой, и сейчас мне очень трудно писать - обливаюсь слезами".
Еще не раз я обращусь к письмам, к свидетельствам очевидцев, познакомлю читателей с одним уникальным документом тех лет. Я убежден, что этот документ в силу своей неповторимости, абсолютной достоверности и других качеств, которые откроет в нем сам читатель, являет собой немалую историческую ценность...
С тех пор как я впервые встретился с Анной Константиновной Жованик, прошло десять лет. Все эти годы длилась моя переписка со множеством людей, около тысячи писем и сейчас хранится у меня в папках. Были за это время интересные знакомства и повторные встречи, далекие поездки и бесконечные разговоры по междугородному телефону. Постепенно накапливались материалы о событиях, происшедших _тогда_ в районе Бахмача. Я писал о них однажды, еще не зная всех подробностей, потом вкратце рассказывал по телевидению, но вот подошло время приступить к главному.
Славно цвели в том году сады! Степные села и маленькие одноэтажные городишки совсем утонули в буйной яблоневой кипени. Давно не было такого цветения, такой дружной и теплой весны на этой щедрой земле! А может, это только так казалось, потому что последняя мирная весна потом вспоминалась лучшим, что в ней было.
Когда на яблонях образовались крепкие завязи, пронеслись над садами черные тени. Взрывами осыпало недозревший "белый налив" - самые нежные плоды украинских садов. Собирать их было некому...
Можно и так начать рассказ, но я хочу перебить его свидетельством Толика Листопадова, обыкновенного бахмачского мальчишки. У него была нелегкая судьба, в которой приняла большое участие Анна Константиновна. И я счастлив, что помогу читателю увидеть многие события глазами одного из воспитанников этой женщины, знакомство с которой еще впереди. Считаю своим долгом оставить в записках Толика Листопадова и мальчишеский жаргон, и украинизмы, и способ выражения мыслей - нам ближе сделаются эти полудетские непосредственные впечатления о лихой године, достовернее станут неповторимые подробности того времени.
Был он заводилой на улице, из ровесников-бахмачан создал тимуровскую команду, сохранив ее костяк до конца войны. Толик Листопадов не был связан с партизанами или, скажем, с подпольной молодежной группой, но читатель почувствует несгибаемую веру маленького гражданина в свой народ, отметит поразительное для человека такого возраста понимание историчности событий, узнает, какое большое сердце билось в груди этого сорванца! Впрочем, каждый, кто прочтет его записки, покоряющие своей простотой и искренностью, поймет и почувствует больше, чем об этом можно сказать...
Вот они передо мной, ученические тетради в линеечку с таблицей умножения и метрической системой мер на выцветших обложках. Некоторые страницы размыты, слова стерлись от времени, их трудно читать, но оторваться от этих каракулей еще трудней...
"22 июня 1941 года.
Война. В 12 часов дня - правительственное сообщение. В середине речи дали тревогу. Милиционеры разогнали базар. Я с ребятами носился как угорелый. Вечером начали рыть щели. Ходят инструктора и всех заставляют рыть. Бабы злятся, говорят: "Могилы себе роем. Лучше в хате сидеть, когда бомбить будут". Анна Константиновна плакала. Ночью были две тревоги. Петро Самостиянович говорит, что много народу погибнет в этой войне. Мне что-то не верится".
"23 июня 1941 года.
Целую ночь на лошадях развозили повестки в Красную Армию посыльные из военкомата. Ночью была тревога. По радио сообщали: "Граждане, в сторону Бахмача движутся соединения немецких бомбардировщиков". И это три раза повторили. Аж страшновато стало. Днем было несколько тревог. И каждый раз сандружинницы в штанах несутся как угорелые на свои сборные пункты. Чудно как-то! Петро Самостиянович говорит: "Чого вы носытесь як угорелые? Тильки упаде хоть одна бомба, вы штаны свои поспускаете". Злятся бабы и спорят с ним. Яблок в этом году уродилось много. Мы купаемся, загораем и вообще полностью наслаждаемся каникулами. Стало много летать самолетов. Наша команда действует вовсю".
Команда собиралась в хате и на огороде Анны Константиновны. У Толика Листопадова был большой фанерный ящик с самодельными игрушками деревянными танками, пушками и самолетами. Кусочки угля изображали вражеских солдат, обломки кирпичей и каштаны - красноармейцев и партизан. Ребятишки разыгрывали целые сражения, усвоив первые уроки военной тактики из кинофильма "Чапаев", которым все наше поколение бредило до войны.
