Читаем Здравствуй, поле! онлайн бесплатно

Старый березовый лес расступился неожиданно, обнаружив пространство с дальними горизонтами, а земля оказалась внизу, и все, что на ней было, просматривалось широко и четко. Оттого Нестеров не вытерпел: попросил остановить машину. Прошел немного вперед — совсем не нужно, чтобы шофер видел сейчас его лицо, — постоял с минуту.

Дорога круто шла вниз, а потом терялась в сумятице большого старинного села. Только у железобетонного моста она поднималась по насыпи до уровня избяных крыш, выходила на левобережье и устремлялась к горизонту.

За рекой непривычно громоздились многоэтажные дома. Новые, снежной белизны и свежести, они заслоняли старую мельницу, далекий скалистый берег у Каменного Лога. Может быть, только знакомый клуб с остатками колокольни не уступал им своего величия.

Нестеров напряженно всматривался в скопление приземистых изб на правом берегу: искал отчий дом. Не нашел.

Зато безошибочно узнал ветхую избенку старого Данилы и подивился ее живучести: и много лет назад она так же кренилась в улицу, а ее подслеповатые окна смотрели в землю. На ум пришло сравнение: прошлогодний лист на зеленеющем дереве. Скрюченный, почерневший, выдержавший зимние метели. Ради чего?..

И позднее, проезжая мимо, он удивлялся. А однажды не вытерпел и зашел.

Они прожили лет по восемьдесят. Данила давно ослеп, и в его осторожных движениях была явственна старческая немощность. В Прохоре же сохранилась природная суетливость, которая молодила его. Он ходил еще быстро. Оттого слепой, не поспевая за ним, ворчал:

— Прыткий больно! Куда торопишься?

Теперь спешить им было некуда.

Лет семьдесят назад ходили они к Каменному Логу — большому скалистому оврагу у реки верстах в трех от села — ловить налимов. Овраг тогда затопляла река, и Прошка в погожие дни часами обшаривал подводные камни. Учуяв добычу, замирал, бесстрашно позволяя налиму засосать палец. Когда крупная рыба уже билась в Прошкиных руках, Данилка бросался в воду с плетеным садком.

Данилка так и не насмелился ловить налимов за свое короткое детство.

Потом долгие годы, за которые многие успели родиться, состариться и умереть, им было не до рыбалки. Овраг высох, Данила ослеп. А солнце, отмеривая дни и годы, все нетерпеливее проходило по небосводу и грело скупо…

И снова ходили они к Каменному Логу удить рыбу. Теперь облюбовали ровный бережок под скалой. Место безлюдное и тихое.

Слепой по петухам определял рассвет, пробирался на левобережье к новому крупнопанельному дому, осторожно кашлял под балконом председателя колхоза (председателем был сын Прохора). Друг не заставлял себя ждать: уже одетый, брал снасть, плащ для Данилы, спускался вниз. Спрашивал, как в мало памятные времена:

— Откуда ветер, Данилка?

— Должно, с полудня.

— Эх-ма, если бы рыба водилась…

Брал слепого под руку.

К восходу солнца приходили на место. Прохор торопливо разматывал удочки. Ту, что без поплавка, передавал слепому. Шепотом говорил:

— Поспешай, Данилка, не зевай.

Слепой отыскивал свой камень, садился, неслышно забрасывал удочку. Прохор еще долго возился — примерял снасть. Заметив, что приятель уже сделал первый почин — верткая рыбешка упорно не давалась в руки слепому — плевал с досады и, что-то так и не доделав, со свистом рассекал удилищем воздух.

За зорьку удавалось поймать немного. Прохор разочарованно вздыхал:

— Разве теперь рыба, язви ее?.. Давай, Данилка, поедим.

— Не голодный я, Прохорушко.

— Врешь ты. — Развязывал узелок с едой. — Председательша вчера рыбу жарила. Держи.

Совал Даниле в одну руку ломоть хлеба, в другую — рыбу. Ели неторопливо, под случайный разговор.

— Сегодня Прасковья Манухова приснилась. Будто белье в проруби полощет. А я стою рядом и говорю: «Поспешай, Прасковья, а то магазин закроют…» К чему бы это?.. А как проснулся — никак не мог вспомнить, когда Прасковья умерла…

— В эту войну. Весной от водянки скончалась, — вспомнил слепой.

— Тьфу! Сам ее и хоронил!.. Держи еще рыбу, Данилка.

Начинало припекать солнце. После завтрака забрасывали удочки ближе к берегу — на пескаря. Мелкого, надоедливого — не рыбалка, а баловство. Но надо было наловить на мало-мальскую уху. Перед вечером ее сварит слепому Зойка…

Согревшись, чутко дремали. И в дреме тягуче беседовали.

— Пашка дома ночевал?

Пашка — единственный внук Данилы.

— Дома… Ночью вроде побитый пришел.

— О-хо-хо!

— Деньги, замечаю, большие завелись. А откуда?.. Боятся его…

— Боятся, язви их… — И уже о другом: — В воскресенье председательша гостей сзывает. Не велит с утра уходить.

— Посидим дома… Может, еще дождь будет.

К обеду выходили на дорогу. В это время с фермы возвращался трактор с прицепом — вез доярок в село. Стариков подбирали, подвозили прямо к председательскому дому. Прохор спешил к внучатам, под опостылевшую власть снохи. Данила брел к себе. Не заходя в свое неуютное жилище, устраивался на завалинке — то грелся на солнце, то перебирался в тень. Ждал Зойку.

Однажды — утро было мглистым, горизонт плотно обложили тучи, а все, что отражалось в спокойной воде, выглядело смолисто-черными тенями — к старикам подъехал на велосипеде незнакомец. Был он не молод, но, видно, от крепкого здоровья таскал велосипед по каменистым тропам в этот ранний час. Судя по спортивному костюму — из отдыхающих. Досужие, неуемные нынче эти отдыхающие. На машинах, на мотоциклах добираются до самых глухих мест, и деревенскому жителю уже трудно приметить впрок заповедное грибное или ягодное место. С каждым годом все более людными становятся кузьминские леса, берега тихой Каменки. Старикам, привычным к простору и покою, все теснее кажется мир.

Вот и неизвестный не проехал мимо в это неурочное время.

— Здравствуйте.

Прохор только недовольно покосился, но слепой ответил доброжелательно:

— Доброго здоровья.

Человек навалился на велосипед и замер. Видно, и ему было знакомо и приятно неподвижное созерцание поплавка.

Но рыбу словно заколдовали: клев прекратился. Прохор заскучал еще и оттого, что тяготился присутствием постороннего. Шумно вздохнув, неожиданно спросил слепого:

— Сегодня Серафима-великомученица. Аль забыл?

— Серафима? Согрешил, Прохорушко.

— Ты, Данилка, не кайся, — проворчал приятель, — притворство это. Памяти нет, значит, и греха нет перед господом.

— Остер на язык-то!

— А хоть бы и так… Попросил вчера у председателя на четвертинку — не уважил. Да мы привычные — и так помянем.

Он достал из узелка пирог, разломал его, сунул кусок в руку слепому.

— С грибами пирог. Любила Серафима грибы собирать.

— Царство ей небесное, — перекрестился слепой.

— Это уж непременно… А сыну — что? Водка, говорит, вредная. Учит меня, сукин сын!

Прохор обернулся к незнакомцу.

— Кто таков?

Тот сдержанно улыбнулся.

— Из здешних.

— Теперь все здешние.

— Нестеров. Дмитрия Нестерова сын.

— Митькин? Диво!.. Это того, что в германскую?

— То был дед. Того, что в Отечественную.

— Как же… помню. Как звать?

— Иваном.

— Ванькой, значит. — Старик с любопытством оглядел незнакомца. — Нестеров и есть. Вылитый Митька… В начальниках ходишь?

— Пожалуй, — неопределенно ответил Нестеров, полагая, что, с точки зрения Прохора, иным быть не мог.

— Теперь все в начальниках. Мой Петька с войны, после ранения, в председателях ходит… А у тебя какой интерес к нам?

— Давно не бывал здесь.

Нестеров положил велосипед, подсел к старикам. Прохор недовольно проворчал:

— Ты на нас, Ванька, время не трать. Интересу в нас мало.

Слепой упрекнул:

— Не гони, Прохорушко, доброго человека.

— Я и не гоню. Пускай… Ты, Данилка, ешь пирог-то.

— Успею еще.

Но, видно, в присутствии нового человека не мог молчать Прохор. Спросил невпопад:

— Сегодня Серафима-великомученица. Не слыхал?

— Не слыхал, — усмехнулся Нестеров.

— Оно и видно… А была еще одна Серафима. Не поделили мы ее с Данилкой… — Старик на миг задумался. Подобрев, предложил: — Ты, Ванька, тоже попробуй пирога.

— Спасибо, сыт.

— Дело твое… Сыт!.. Теперь все сыты… — Спросил слепого: — Данилка, до нового голода доживем?

— Где уж… — печально ответил Данила, но спохватился: — Непутевое говоришь… Вот, сказывают, в морях разумная рыба объявилась.

Но попытка слепого сменить разговор не имела успеха.

— Когда же он будет, голод? — спросил Нестеров.

Прохор подозрительно покосился.

— Когда… А ты что за начальник? По торговой части?

— Журналист я. Газетчик.

— Из области?

Нестеров утвердительно кивнул, но назвал столичную газету. Старик поежился.

— Вон какое дело… А катаешься здесь… как дачник. Высматриваешь, стало быть, все. Пошто сразу не сказал?

— О-хо-хо, — выдохнул слепой. — Не оттого ли зажились на свете, что голоду и мору все сроки прошли? Истинно: язык твой — враг твой.

Прохор пропустил бороду через кулак, виновато спросил:

— Пошто на нас, стариков, время тратишь?

Нестерову этот тон не понравился.

— Интересуюсь, как мои земляки живут. Некоторые за долгую жизнь мудрости набрались. Вот и вас хочу понять: отчего великомученицу вспомнили да голод блазнится? Или говорить больше не о чем?

Взыграл характер у Прохора.

— Ты меня, Иван, не кори! Я всю жизнь в упряжке ходил, а когда помирать пора, мало делов до всего. И писать про нас — разве что в поминальник.

Журналист встал, поднял велосипед. Сказал с сожалением:

— А ведь с такой правдой еще до стыда успеете дожить.

— Что?! Данилка, слыхал?

— Как не слыхать…

Встал проворно и Прохор.

— Стой! Куда заспешил?

Нестеров улыбнулся — словно неприятного разговора и не было.

— Хорошего вам улова!

Легко вскочил на велосипед и покатил к селу.

Прохор растерянно смотрел ему вслед. Потом спросил слепого:

— Что он тут сказал, Данилка?

— А ты сам слыхал.

Сел, но про удочку не вспомнил.

— «Слыхал», — передразнил он слепого. — Чего он пристал? Аж душа заболела…

— Доброго человека вижу… а жизнь разглядеть не могу. Мимо бежит время… — перед долгим молчанием сказал Данила.

Лет восемь назад вернулась в деревню единственная дочь слепого. Явилась неожиданно так же, как и исчезла когда-то, в легкомысленной надежде более благополучно переждать войну, а может быть, найти свою судьбу. Хворая, замкнутая, раздражительная, она за немногие месяцы жизни в родной избе так и не рассказала отцу, где побывала в эти годы. И умирала, затаив страдания, словно среди чужих.

Зато сына привезла неуязвимого: бойкого, верткого, беззастенчивого. И обликом Пашка не был похож на здешних: черноволосый, скуластый, коротконогий.

Похоронив мать, он без обиняков объявил себя хозяином в избе. Четырнадцатилетний малый мог показаться слишком самоуверенным, но Пашка проявил себя на деле: умудрялся заготовить немного дров на зиму, умело растягивал крупу на месяц, выкраивал из пенсии деда себе на курево. Пытался приносить тайком гуся или курицу, но скоро понял, что слепой молчать не умеет и не захочет. Начнет нестерпимо ныть:

— Не дело это, Павел! Отнеси обратно от греха!

От внука пришло и запустение в избе. Приходили, пили, ночевали какие-то случайные люди, больше — из приезжих шоферов. Жизнь стала неуютной, мерзкой. И лишь тот год, когда Пашка отбывал наказание за ограбление магазина, а дед оставался под присмотром соседей и Прохора, изба ненадолго приобрела жилой вид.

Случалось, что терпеливый Данила выговаривал внуку. Тогда Пашка с искренним удивлением прерывал:

— Ты в уме, дед? Живешь, как фон-барон, а недоволен! Пропадешь ты без меня! Понял?.. Бывал ты у меня голодным?

Это была правда: если в избе оставался последний кусок хлеба, внук не притрагивался к нему.

Единственным человеком, которого Пашка побаивался и, наверное, по этой причине уважал, был повар деревенской чайной Тимофей Дыбин. А одинокий Дыбин уже дряхлел, страдал одышкой, хотя частенько пил и был неудержим в гневе. Пашке давал понять, что не ставит его ни во что. Но иногда в грубой речи повара парень улавливал дружеские нотки, чутьем угадывал, что тот в своем мимолетном расположении искренен. Глянет Дыбин из раздаточного окна, брезгливо скривится:

— А, жрать пришел, охламон.

Парню это внимание было по душе. Оттого, что его тарелка без особых причин наполнялась чуть старательнее, он приятно удивлялся и в знак благодарности — дело это для него было очень непривычное — выразительно подмигивал повару. А однажды, получив зарплату, решил отблагодарить щедро: купил водки и пригласил Дыбина на берег. Тот согласился, но дал понять, что делает великое одолжение. С того и началась их непритязательная хмельная близость.

Речь Пашки, изобилующая матерками, была бедной и путаной. Пили они дружно, но разговор часто не клеился: каждый говорил о своем.

— Ты, Дыбин… вот что я тебе скажу… Я — всех тут. Понял?.. Я грамотный…

У повара голос сиплый, с хрипотцой.

— Видал я блатарей на фронте. «Гоп со смыком»… Вшивари.

— Верно, Дыбин: ты был на фронте… Про тебя я ничего не говорю.

— А что бы ты про меня сказал? Ты дурак и охламон.

Удивлялся Пашка: Дыбин говорил мрачно и оскорбительно, а он готов был верить его каждому слову и настраивался благодушно.

— Ты правильный, Дыбин!.. И научишь меня жить.

Повар охотно кивал.

— И научу.

А однажды сказал:

— Женись.

— Ха!.. А что! — весело отозвался Пашка.

— Я и говорю: женись. Только на вид выбирай самую хреновую.

— Это… как?

— А так. Сам-то какой?.. Чтобы не обманула, чтобы уважала. Мало тебе?

Пашка понимающе хохотнул.

— Это ты верно, Дыбин: чтобы уважала.

— Вот. Кто тебя уважал?

— А никто… Может, ты?

— Я — нет, — покачал головой повар. — Только немного жалею тебя, дурака.

Парень доволен и этим.

— Как ты сказал, так и будет: женюсь! Возьму… Зойку Ганьшину.

— Это старшую? По тебе. Бери.

А Пашка уже размечтался о том, как будет жить с молодой женой, доверительно делился с Дыбиным:

— Очень ладно получится! В один момент постирает рубаху жена. Каждый день свежее варево на столе. За стариком присмотрит… Ты, Дыбин, будешь у меня первым гостем. Это без брехни… А по воскресеньям прикажу жене: надень новое платье и пеки рыбный пирог…

Не ведала Зойка Ганьшина, как решалась ее судьба.

Рассказывал Пашка и о своем детстве. Косноязычно, сквернословя, с намеками, которые ему казались глубокомысленными, хитрыми и понятными только повару.

И Дыбин старался слушать внимательно, по-своему ценя редкую откровенность парня.

Поведал Пашка о том, что начал себя помнить с дремотного одиночества в тесном и душном вагоне какого-то строительного поезда. А потом увидел тайгу, свежую насыпь железнодорожного полотна, небо в белесой дымке. Не забыл и первого отчаяния от комариной напасти. Днями поезд был безлюден. Только к вечеру подходила толпа людей, в которой была мать и, кажется, отец. И тогда все оживало громкими разговорами, приятными запахами дыма и варева. Быстро и занятно проходили короткие часы до сна среди людского гомона. Так же оживленно было и утром, но ранние часы Пашка просыпал.

Кругом все менялось, только родной поезд был неизменным. Бывало, стояли и на людных станциях, и среди скалистых гор, но чаще — в тайге.