Читаем Здесь и сейчас онлайн бесплатно

Из небытия меня выдернул будильник, запищал вначале тихо, потом все громче и громче. И не было никаких сил высунуть руку из-под одеяла, чтобы нажать на клавишу, заглушить звук. Он оглушительно верещал, заползая в голову стилизованной мелодией Моцарта, а я все не шевелилась, мне не мешало. Раньше не могла представить, что когда-нибудь полюблю будильничью трель, ведь именно она разрывает сумрак, выталкивая меня на поверхность. На поверхность, в которой можно кое-как существовать.

Будильник дважды замолкал и принимался вновь бравурить маршем, а я не могла заставить себя собраться с мыслями и встать. Только когда стрелки сложились в фигуру, предсказывающую верное опоздание на работу, я откинула одеяло, поднялась и, словно паралитик, с трудом переставляя ноги, поплелась в душ.

Душ не стал панацеей, на кухню я вползла только чуть менее разбитой и всклокоченной. Оливер уже заканчивал завтракать, тарелку из-под хлопьев аккуратно поставил в мойку и допивал какао.

– Привет, мам, – жизнерадостно бросил он мне, не переставая жевать и не снимая наушников.

– Доброе утро, родной! – Я постаралась вложить в утреннее приветствие максимум оптимизма, поцеловала в макушку.

Видимо, оптимизма было немного, потому что мой сын стянул наушники с головы и озабоченно уточнил:

– Опять не спала?

Я сделала движение рукой, должное продемонстрировать, что все в моей жизни в это утро прекрасно, и снова не преуспела.

– Я же вижу. Когда ты утром бродишь, как лунатик, это значит, что ты не выспалась.

Врать ему не было смысла, и я только пожала плечами – жест, который можно расценить как угодно.

– Не уходи от ответа, – укорил меня мой малыш, – я же слышал, ты ночью по дому ходила и виски пила. Ты уверена, что тебе можно виски?

Я не уверена, что мне можно виски. То есть уверена, что можно, – я давно совершеннолетняя – но не уверена, что полезно. Зато убеждена, что выслушивать с утра о вреде алкоголизма от собственного сына мне противопоказано.

– Виски? – Я сделала вид, что ничего не понимаю, ничего такого не было и в помине, все это наговоры и выдумки.

– Мам, ты плохой шпион, – укорил меня ребенок, указав кивком головы на мойку. В мойке красноречиво расположился грязный стакан со следами алкоголя. Если я и дальше буду врать, то мой заботливый, настырный детеныш засунет в стакан свой длинный нос и примется разнюхивать.

– Увы, – односложно смирилась я с окружающей действительностью, припертая к стенке. – Можно, конечно, снотворное, но с ним только хуже. Я пробовала.

– Все равно, ты бы лучше не злоупотребляла. – Сын протяжно вздохнул. Точно таким же тоном, со вздохом, мне в подобном случае сказала бы мама, если была бы жива. – Опять сны снились? Те самые? Кошмары?

– Опять.

Оливер знает, что я боюсь ночи. Боюсь того момента, когда придется лечь в кровать, заснуть и попасть в другую реальность. Эти сны непредсказуемы, я никогда не могу знать наперед, будет ли ночь спокойной или же мне снова предстоит оказаться в центре театра абсурда.

Каждый вечер, если просто не валюсь с ног, я оттягиваю некогда сладкий миг отхода ко сну. Я до упора смотрю телевизор, все мыслимые и немыслимые сериалы, сижу в Интернете, навожу порядок в доме, только бы не ложиться. В этом есть и свое положительное зерно – мой дом наконец-то превратился в образец для подражания, очаг чистоты и уюта, а у Оливера пришиты все пуговицы и зашиты все драные карманы. Но ночные чудеса хозяйственности даются мне непросто, по утрам я чувствую себя совершенно разбитой и выгляжу полным чучелом, даже когда мне ничего не снится.

– И что было сегодня? – Оли по-детски любопытен и непосредствен, при всей его любви ко мне подростковый интерес к содержанию материнских кошмаров сильней жалости.

– Сегодня? Ничего интересного. Сегодня я всю ночь стирала полиэтиленовые пакеты.

– Что ты делала? Как это?

– В железной раковине я стирала с мылом пакеты. Обычные пакеты, которые в супермаркете мы отрываем от рулона и складываем в них фрукты и овощи. В какие ты берешь в кондитерской своих жевательных мармеладных червяков. Я намыливала их большим куском темного, склизкого мыла и полоскала под краном.

– Зачем? – Его удивлению нет предела. Действительно, зачем стирать пакеты?

– Ты хочешь, чтобы я тебе ответила, зачем? Почем я знаю? В моем сне это, должно быть, было нужно. Я их потом вешала на веревочку сушиться. С них стекала вода и капала на руки, так холодно, неприятно.

– Мам, может быть, тебе сходить к врачу?

Оли допил какао и глубоко вздохнул. Я почувствовала себя полной свиньей. Первостатейной. Я взвалила на ребенка большую часть собственных проблем, вовсе не детских. Я все двенадцать лет стараюсь быть лучшей матерью, но последний год это получается все хуже и хуже.

Оливер прикидывал: успеет ли вымыть посуду или это неприятное дело удастся отложить до вечера и вымыть все за один раз. Мытье посуды его святая обязанность, и он прекрасно знает, что никто не сделает это за него. Напряженная работа мысли отразилась на рано повзрослевшей мордашке. Мне ужасно захотелось сказать, что черт с ней, с посудой, до вечера плесенью не покроется. Мне хотелось сказать, что я сама ее помою, но я ничего не сказала. Маленькие подвиги рождают характер.

Оли принял решение и, засучив рукава, взялся намыливать тарелку от хлопьев.

В этот город десять лет назад переселились мои родители, когда отец вышел на пенсию. Я недоумевала тогда: что может заставить людей по собственной воле переехать сюда, на север страны, в небольшой городишко, круглый год насквозь продуваемый ветрами? Здесь до сих пор живет папин старинный друг, он и порекомендовал родителям дом. Дом хорош, ничего не скажешь, хоть и слишком велик для двоих. Но город, но климат? Они явно оставляли желать лучшего. Мне, родившейся и выросшей на юге Баварии, выбор родителей казался абсолютно противоестественным. Только разве меня кто-то слушал? Да я не особенно вмешивалась со своими советами, все мои мысли занимала собственная семья. Я как порядочная дочь время от времени загружала в машину маленького Оли, реже – мужа и колесила через всю страну в гости к папе с мамой. И, странное дело, само предвкушение поездки доставляло мне неописуемое удовольствие. Я готова была наматывать километры дорог ради того, чтобы несколько дней пожить в этом доме. Дом не новый, но отец собственноручно подлатал все прорехи, а мама украсила палисадник розами и петуниями. В нем уютно поскрипывают половицы, пахнет натуральным деревом и полиролью, а в стужу приветливо потрескивают дрова в камине.

А потом родители в один год скончались: сначала отец, а за ним мама. Я, вплотную занятая их болезнями и уходом, упустила проблемы собственной семьи и очнулась только тогда, когда встретила мужа гуляющим в зоопарке с другой женщиной и другим ребенком. Я вела к вольеру со слоном Оливера, а мне навстречу, налюбовавшись на слона, шел Юрген и вел за руки чужую девочку и ее маму. Не помню сейчас, что именно я сделала в тот момент, но мне как-то удалось отвлечь внимание собственного сына. Оливер не заметил отца, но назвал меня тогда странной и долго потом вспоминал тот поход в зоопарк. С Юргеном мы мирно развелись, он выплатил мне хорошие деньги – мою долю за квартиру, организовал наш с Оливером переезд и пожелал удачи. Так мы оказалась в Бремерхафене, где осели в родительском доме и начали новую жизнь. Нет худа без добра: в Баварии мне была тяжела мысль, что родительский дом придется продать за ненадобностью.

– Таня, привет! Зайди к Гюнтеру, он спрашивал про тебя. И советую тебе поторопиться, он чернее тучи. Наверно, снова приступ подагры.

Я неслась на работу как угорелая кошка, но все равно непростительно опоздала. Спасибо Эрике, которая мужественно прикрывает мои опоздания с регулярностью пару раз в неделю. Надо сказать, я в долгу не остаюсь, и, когда у Эрики случаются романтические свидания, я тоже в одиночку закрываю грудью амбразуру, главное, с вечера меня об этом предупредить. В такие дни я изо всех сил мобилизуюсь, вовремя встаю независимо от проведенной ночи и к открытию магазина нахожусь на боевом посту в полной готовности, согревая себя мыслью, что романтические свидания бывают у Эрики гораздо реже католических праздников. Должно быть, это нехорошо – радоваться мысли, что у женщины бальзаковского возраста нерегулярная половая жизнь, но мне не стыдно, мы с Эрикой не подруги. За пять лет в Бремерхафене я не удосужилась завести ни одной подруги, хоть гордиться здесь и нечем. И с романтическими свиданиями у меня полный швах: пять ничтожных, скоротечных романов за все время пребывания в этом городе, по одному на каждый прожитый год. Да нет, я не страшная как смертный грех, просто, выбирая между романтическим свиданием и Оливером, я обычно предпочитаю общение с сыном. Меня не сильно расстраивает отсутствие в моей жизни мужчин, разве что в феврале, когда некому подарить валентинку. Именно так – не то огорчает, что не от кого получить, а то, что некому вручить. А Эрика, кстати, видит в этом положительный момент – сплошную экономию для личного бюджета. Эрику выдать бы замуж за приличного обывателя. Я не потому забочусь, что мы подруги, просто тогда она будет всегда вовремя приходить на работу.

– Привет, Эрика! – Шестирукой индийской богиней я одновременно сдернула с шеи шарфик, бросила в кресло сумку, прилизала ладонями встрепанные волосы, включила компьютер и приветливо помахала Эрике. – Ты моя палочка-выручалочка. Извини, я опять проспала.

– Палочки-выручалочки бывают только у мужиков, а Эрика – старая добрая мамочка. – Коллега тоненько захихикала собственной пошлой шутке. – Что, опять грезила всю ночь о прекрасном принце?

Хотя мы и не подруги – разница в возрасте, воспитании и все такое, – но добрейшая Эрика в курсе моих проблем. Только ей почему-то хочется считать, что по ночам я вижу исключительно эротические сны. Такие навязчивые эротические кошмары, повторяющиеся из ночи в ночь. Эрика мне страшно завидует, сама она снов никогда не видит.

– Запомни, Таня, нет никакого толку грезить по ночам о палочках-выручалочках, их нужно держать в руках и манипулировать ими. Как фокусник.

Эрика захихикала громче, и глаза ее заволокла мечтательная поволока. Я подумала, что лучше уж общение с Гюнтером, даже с приступом подагры.

– Ты неисправима, Эрика. С удовольствием поболтала бы с тобой за чашкой кофе, но, сама понимаешь, Гюнтер ждать не любит.

Гюнтер и есть тот самый друг моего отца, который в свое время уболтал родителей на авантюру с переездом. Надо сказать, что он обладает отменным даром убеждения: точно так же он незаметно уговорил меня поработать с ним, хотя я была решительно настроена продолжать карьеру в банковской сфере. За прошедшие пять лет я неоднократно дулась и обижалась на Гюнтера, но ни разу по-настоящему не пожалела о принятом решении совершить карьерный вираж. Ведь теперь я работаю в принадлежащем Гюнтеру книжном магазине.

Малюсенький кабинет Гюнтера захламлен до потолка и насквозь прокурен, завален полуистлевшими картами, рулонами допотопных афиш, пачками исписанных открыток прошлого века, записками на клочках, проштудированными от корки до корки газетами и, разумеется, книгами. Гюнтер – то еще ископаемое, он принципиальный противник присутствия в своей жизни компьютеров, счетных устройств, множительной техники и тому подобных благ цивилизации. Он застрял в развитии где-то в двадцатом веке, поэтому считает на старинных конторских счетах, а новости черпает из газет. Странно, что он обзавелся мобильным телефоном, а не бегает звонить в уличный автомат.

Здесь, в кабинете, потеряв бдительность, легко можно сесть в коробку из-под китайской еды или вляпаться в кошачье дерьмо – у Гюнтера имеется сосед по кабинету, облезлый и плешивый престарелый котяра по кличке Профессор. На Профессора я не в претензии, от постоянной жизни в грязи и никотиновых облаках я бы тоже облезла и заплешивела, а когда кругом дерьмо, волей-неволей и сам становишься говнюком. Когда-то в незапамятные времена – я не застала – Профессора по ночам выпускали в зал на ловлю мышей, но теперь и Профессор не ловец, и в зале установлены специальные отпугивающие мышей устройства. Ныне пассивный курильщик Профессор большую часть времени проводит на вытертом кабинетном диване, куда частенько подкладывается под кошачий бок и сам Гюнтер. Именно так, Гюнтер подкладывается под бок коту, потому что Профессор жирный и огромный, а Гюнтер похож на усохшую египетскую мумию.

Удивительно, как человек, взявшийся нести культуру в массы, может превратить собственный кабинет в доисторическую пещеру. Между прочим, дома Гюнтеру расслабиться не дают, его жена всю жизнь проработала в местной больнице, и в доме у нее чистота, как в операционной, о том, чтобы курить, там даже разговаривать запрещено. Может быть, потому Гюнтер под любым благовидным предлогом остается ночевать в кабинете? Может быть, это протест против семейной жизни? Короче, если верить Гюнтеру, что наш магазин – Царство Просвещения, то его кабинет – задворки Великой Империи. Но! Не считая этих маленьких недостатков, во всем остальном он типичный немец, педантичный и пунктуальный. Отдать должное старику Гюнтеру: в голове у него наимощнейший процессор последнего поколения, на счетах он считает почище «Райффайзен-банка», а его дару предвидения я могу только позавидовать.

Я открыла дверь кабинета, и меня чуть не отнесло к стене волной вырвавшегося табачного дыма. А может быть, Гюнтер специально дымит как паровоз, чтобы не чувствовался запах кота? Тогда он достиг оглушительного успеха.

– Уф! – Я почувствовала, как проклятый никотин заползает мне в легкие. Но разговаривать с Гюнтером о пассивном курении все равно что метать бисер перед свиньями, да и говорено неоднократно. А разговаривать с ним о вреде курения я не вижу смысла, каждый сам вправе распоряжаться данным ему свыше, в том числе и собственными легкими. – Доброе утро, Гюнтер.

– Сядь, – односложно скомандовал Гюнтер вместо приветствия.