Читаем Застольная беседа онлайн бесплатно
Время – ребенок, что, играя, двигает пешки
Буэнос-Айрес, вторник, 15 июля 1958 года
Сеньору Альберто Рохасу Лобос
Мой дорогой друг,
как обычно в середине года, меня охватывает неудержимое желание вновь повидать старых друзей, хотя пути наши давно уже разошлись по тысяче причин, которые жизнь постепенно приучает нас брать в расчет. Вы тоже, я надеюсь, помышляете с приятной меланхолией о застольной беседе, в ходе которой мы тешим себя иллюзией, будто время было к нам более благосклонно, словно общие воспоминания ненадолго возвращают нам утраченную свежесть.
Разумеется, я прежде всего рассчитываю на Вас и достаточно заблаговременно посылаю Вам эти строки, дабы побудить Вас покинуть на несколько часов свою усадьбу в Лобосе, где розарий и библиотека обладают для Вас большей притягательностью, чем весь Буэнос-Айрес. Решитесь же пойти на двойную жертву: сесть в поезд и один вечер потерпеть шум столицы. Мы поужинаем у меня, как в прошлые годы, и проведем время среди всегдашних друзей, за исключением… Но сначала я хотел бы наметить дату, с тем чтобы Вы постепенно привыкали к этой мысли; видите, я хорошо знаю Вас и подготавливаю почву со стратегическим дальновидением. Итак, скажем, это будет…
Лобос, 14 июля 1958 года
Сеньору Федерико Мораесу Буэнос-Айрес
Дорогой друг,
Вас, вероятно, удивят эти строки, которые Вы получите всего через несколько часов после приятнейшей встречи в Вашем доме, но нечто случившееся в этот вечер подействовало на меня настолько, что я вынужден поделиться с Вами своей тревогой. Вы знаете, что я ненавижу телефоны и что писание писем для меня также тяжкий труд, однако как только я смог наедине обдумать происшедшее, мне показалось, что логичнее и проще всего послать Вам это письмо. Говоря откровенно, если бы Лобос не был так удален от столицы (старый и больной человек по-иному мерит километры), думаю, что прямо сегодня же я вернулся бы в Буэнос-Айрес, чтобы обсудить с Вами это дело. Впрочем, довольно вступлений и перейдем к фактам. Но прежде, дорогой Федерико, позвольте мне еще раз поблагодарить Вас за великолепный ужин – так угощать умеете лишь Вы один. Луис Фунес, так же как Барриос и Робироса, был со мной единодушен: Вы – истинное украшение рода человеческого (Барриос dixit[1]) и непревзойденный амфитрион[2]. И таким образом, Вас не удивит, что, невзирая на случившееся, я до сих пор храню несколько ностальгические, но приятнейшие впечатления об этом вечере, позволившем мне еще раз побыть в обществе старых друзей и оживить воспоминания, которые так неумолимо стирает в памяти одиночество.
То, что я Вам скажу, – такая ли для Вас новость? Сейчас, пока я пишу эти строки, я подозреваю, что, быть может, лишь положение хозяина побудило Вас скрыть ту неловкость, которую несомненно вызвал у Вас неприятный эпизод, имевший место между Робиросой и Луисом Фунесом. Что же касается. Барриоса, то, рассеянный, как всегда, он ничего не заметил; с глубоким наслаждением потягивал он свой кофе, прислушиваясь к рассказам и шуткам, готовый в любую минуту блеснуть креольским остроумием, которое мы так в нем любим. Короче, Федерико, если это письмо не скажет Вам ничего нового, тысяча извинений; в любом случае полагаю, что поступаю правильно, решившись его написать.
Как только я вошел в Ваш дом, я сразу заметил, что Робироса, всегда такой сердечный со всеми, был подчеркнуто сдержан всякий раз, когда к нему обращался Фунес. В то же время я видел, что Фунеса ранила эта холодность и что в ряде случаев он специально заговаривал с Робиросой, как будто хотел удостовериться, что поведение друга – не просто плод минутной рассеянности. Когда за столом собираются столь блестящие собеседники, как Барриос, Фунес и Вы, относительное молчание остальных проходит незамеченным, и думаю, было непросто обратить внимание на то, что Робироса вступал в диалог лишь с Вами, с Барриосом и со мной в те редкие разы, когда я предпочитал говорить, а не слушать.
Уже в библиотеке, когда мы усаживались перед огнем (а Вы давали кое-какие указания Вашему верному Ордоньесу), Робироса отошел к окну и принялся барабанить пальцами по стеклу. Я обменялся несколькими фразами с Барриосом – который пытается защищать отвратительные манипуляции с атомной энергией – и собирался удобно устроиться поближе к камину; в этот миг, повернув голову безо всякой надобности, я увидел, что Фунес в свою очередь отошел от остальных и направился к окну, где все еще стоял Робироса. Барриос уже истощил свои аргументы и рассеянно просматривал номер «Эскуайра», чуждый тому, что происходило вблизи него. Какая-то странная акустическая особенность Вашей библиотеки позволила мне с удивительной ясностью различить слова, тихо произнесенные у окна. Мне кажется, что я продолжаю их слышать, и потому повторяю дословно. Раздался вопрос Фунеса: «Можно узнать, что это с тобой происходит?» – и незамедлительный ответ Робиросы: «Не знаю, каким именем называют тебя из человеколюбия в посольстве. У меня есть для тебя только одно имя, но я не хочу произносить его в этом доме».
Необычность этого диалога и особенно его тон смутили меня настолько, что я почувствовал себя уличенным в бестактности и поспешно отвел глаза. В этот миг Вы кончили разговаривать с Ордоньесом и отпустили его; Барриос веселился, глядя на рисунок Варги. Не смотря более в сторону окна, я еще услышал голос Фунеса: «Ради всего святого, прошу тебя…» и голос Робиросы, хлесткий, как удар бича: «Словами этого уже не уладишь». Вы приветливо хлопнули в ладоши, приглашая нас подсесть к огню, и отобрали журнал у Барриоса, который собрался было изучить во всех подробностях особенно привлекательную страницу. Среди шуток и смеха я уловил слова Фунеса: «Пожалуйста, пусть только Матильда ничего не знает». Краем глаза я видел, что Робироса пожал плечами и повернулся к нему спиной. Вы уже подошли к ним, и не удивлюсь, если Вы расслышали конец их диалога. Тут появился Ордоньес с сигарами и коньяком, Фунес сел рядом со мной, разговор вновь стал общим и затянулся допоздна.
Я покривил бы душой, дорогой Федерико, если бы не добавил, что этот эпизод испортил мне последнюю часть столь приятного вечера. В наше время военных угроз, закрытых границ и вожделенных нефтяных месторождений подобное обвинение приобретает вес, какого оно не имело бы в более счастливую эпоху, а тот факт, что оно исходит от человека, занимающего такое ключевое место в высоких сферах, как Робироса, придает ему значение, отрицать которое было бы ребячеством, не говоря уж о немом признании – оно, как Вы согласитесь, явствует из молчания и мольбы обвиняемого.
В сущности, то, что могло произойти между нашими друзьями, касается нас лишь косвенно. В этом смысле мои строки заменяют слова, которых в силу обстоятельств я тогда не мог произнести. Я слишком уважаю Луиса Фунеса, чтобы от всей души не надеяться, что ошибаюсь, и, может статься, уединенность и мизантропия, в коих Вы дружески меня упрекаете, заставили меня, что-то недослышав и недопоняв, вообразить невесть что, а две строки от Вас развеют этот призрак без труда. Искренне желаю, чтобы так оно и случилось, чтобы Вы расхохотались и доказали бы мне в письме, которого я жду с нетерпением, что годы, умножая мои седины, к тому же притупляют сообразительность.
Крепко обнимаю Вас,
Буэнос-Айрес, среда, 16 июля 1958 года
Сеньору Альберто Рохасу
Дорогой Рохас,
если Вы задались целью удивить меня, радуйтесь: это Вам полностью удалось. Хотя, будучи стариком и скептиком по натуре, я не верю в телепатию, все же мне приходится отдать должное Вашим телепатическим способностям, если не приписывать этот Ваш успех еще более удивительной случайности. Однако я хороший игрок, и мне кажется лишь справедливым чистосердечно признать, насколько велики были мое удивление и моя растерянность. Так вот, мой друг: Ваше письмо пришло как раз в ту минуту, когда я, как все эти годы, набрасывал Вам несколько строк, чтобы пригласить на ужин примерно через две недели. Я только начинал новый абзац, когда вошел Ордоньес с конвертом в руке; я сразу узнал серую бумагу, на какой Вы пишете столько лет, сколько мы знаем друг друга, и совпадение заставило меня отбросить ручку, точно мерзкую сороконожку. Ну знаете, вот это я называю с закрытыми глазами попасть в цель!
Но оставим в стороне совпадения. Я должен признать что Ваша шутка поставила меня в тупик. Прежде всего меня удивляет, как сумели Вы настолько угадать все детали. Во-первых, Вы предположили, что я не замедлю прислать Вам приглашение на ужин; во-вторых (и это воистину поразительно), Вы исходили из того, что в этом году, на встрече не будет Карлоса Фунеса. Как это Вам удалось догадаться о моих намерениях? Мне приходит в голову: а вдруг кто-нибудь в клубе мог сказать Вам, что Фунес и я разошлись во мнениях по вопросу о Земледельческом пакте; но, с другой стороны, Вы живете уединенно и ни с кем не видитесь… В общем, преклоняюсь перед Вашим аналитическим гением, если это и вправду анализ. Для меня это больше попахивает колдовством, и блестящим подтверждением тому служит факт, что я получил Ваше письмо как раз в ту минуту, когда сел писать Вам.
Как бы там ни было, дорогой Альберто, в Вашей искуснейшей выдумке есть оборотная сторона, которая меня тревожит. Какую цель Вы преследовали, выдвигая это косвенное обвинение против Луиса Фунеса? Насколько я знаю, Вы всегда были добрыми друзьями, хотя жизнь развела нас всех по разным дорогам. Если у Вас действительно есть в чем его упрекнуть, почему Вы пишете мне, а не ему? И наконец, почему не поделиться этими подозрениями с Робиросой, учитывая особые функции, какие, как знаем мы, его самые близкие друзья, он выполняет в государственном аппарате? Вместо того Вы разыгрываете сложный карамболь о три борта, о смысле которого я предпочитаю пока не спрашивать. Со всей искренностью признаюсь Вам, что не одобряю такой маневр и не могу принять его за простую шутку, поскольку речь идет о чести одного из наших самых дорогих друзей. Я всегда считал Вас человеком цельным и верным, кто в силу своих высоких качеств предпочел во времена коррупции и продажности укрыться в одинокой усадьбе, среди книг и цветов, которые чище, чем мы. И потому, хотя меня восхищает и даже забавляет игра случайностей или точных догадок, присутствующих в Вашем письме, чем больше я его перечитываю, тем сильнее охватывает меня беспокойство, угрожающее самой сущности нашей дружбы. Простите мою откровенность; или, если Вы ее не прощаете, разъясните то, что неправильно понято мною, и вопрос будет исчерпан.
Излишне говорить, что все это ни в коей мере не меняет моего намерения пригласить Вас всех ко мне 30-го числа текущего месяца, как я уже писал Вам о том, когда меня прервало получение Вашего письма. Я уже известил Барриоса и Фунеса, которые сейчас в провинции, а Робироса позвонил мне, подтверждая, что принимает приглашение. Поскольку шедевры не должны пребывать в неизвестности, Вас не удивит, что я рассказал Робиросе о вашей необыкновенной эпистолярной шутке. Редко слышал я, чтобы он смеялся так заразительно… Меня Ваше письмо забавляет меньше, чем нашего друга, и, как я надеюсь, несколько Ваших строк избавят меня от того, что принято называть тяжестью на душе.
Итак, до получения этих строк или до встречи у меня.
Искренне Ваш
Лобос, 18 июля 1958 года
Сеньору Федерико Мораесу
Дорогой друг,
Вы говорите об удивлении, о случайностях, об эпистолярных триумфах. Большое спасибо, но комплименты, лишь прикрывающие собой мистификацию, – не из числа тех, что я люблю. Если Вы находите этот термин слишком сильным, обратите на себя самого критическое жало, которое столько раз было продемонстрировано Вами на судебном поприще и в политике, и Вы согласитесь, что здесь нет преувеличения. Или – что я лично предпочел бы – положите конец этой шутке, если Вы решили надо мной подшутить. Я могу понять, что Вы – и быть может, все остальные, кто был на ужине в Вашем доме, – пытаетесь забросать землей то, что стало известно мне по воле случая, о котором я глубоко сожалею. Могу понять и то, что Ваша старая дружба с Луисом Фунесом побуждает Вас делать вид, будто мое письмо – просто шутка, надеясь, что я уловлю намек и замолчу. Но одного понять я не могу: к чему столько сложностей в отношениях между такими людьми, как Вы и я. Достаточно было просто попросить меня забыть о том, что я услышал в Вашей библиотеке; вам всем следовало бы уже знать, что я способен забыть очень многое, едва только уверюсь в том, что это пойдет кому-нибудь на пользу.
Впрочем, давайте предположим, что мизантропия добавляет излишней горечи в эти строки; за ними, дорогой Федерико, стоит Ваш всегдашний друг. Правда, несколько растерянный, ибо он не может понять причины, по которой Вы хотите собрать нас снова. Кроме того, к чему доводить все почти до смешного и упоминать о предполагаемом пригласительном письме, якобы прерванном получением моего? Если бы не моя привычка выбрасывать почти всю корреспонденцию, мне было бы приятно приложить сюда Вашу записку от…
