Читаем Засада онлайн бесплатно

Трудно найти более болезненную тему для американского общества, чем война во Вьетнаме. Этот конфликт оставил глубокий след в национальной памяти, став символом трагедии и разочарования. Война поколебала веру американцев в непогрешимость своего государства и вызвала беспрецедентный раскол в обществе. Никогда прежде массовые протесты не достигали таких масштабов, никогда еще ветераны не возвращались домой не героями, а людьми, от которых отворачивались сограждане.

Многие большие американские писатели затронули тему Вьетнамской войны. Не стала исключением и обладательница Пулитцеровской премии Донна Тартт (р. 1963).

"Засада" — это история о детях, которые, играя во дворе, воссоздают сцены войны, переживая их так, будто сами находятся в джунглях Вьетнама. Сам рассказ, как отмечает Тартт, изначально задумывался иначе. Автор хотела рассказать историю с точки зрения умирающего солдата, который осознает, как его смерть будет повторяться в играх его сына. Однако в процессе написания Тартт поняла, что история должна быть показана глазами детей, ведь именно они становятся хранителями и продолжателями этой памяти. "На меня сильно повлияли "Случай на мосту через Совиный ручей" Амброза Бирса и рассказ Чехова "Архиерей"", — добавляет Донна Тартт.

"Засада" — о том, как военная травма передается из поколения в поколение, как память о прошлом формирует настоящее.

Перед тем как я познакомилась с Тимом — который, несмотря на все что вы сейчас услышите, станет моим лучшим другом на ближайшие лет пять, — мама, ведя меня к его бабушке, строго-настрого предупредила, что я должна быть с ним предельно тактичной.

— Я серьезно, Иви. И ни слова про его отца.

— Почему? — спросила я, ожидая услышать что-то вроде: “Потому что его родители развелись” (именно по этой причине я должна была быть тактичной с Джоном Кендриком, которого просто не выносила).

— Потому что, — ответила мама, — отец Тима погиб во Вьетнаме.

— Его там застрелили?

— Не знаю, — сказала она. — И не вздумай это выяснять.

Мне было восемь, и я казалась младше своих лет. Тиму было семь. Пока моя мама и его бабушка оживленно болтали у входа в ее дом, мы с ним молча изучали друг друга издалека, как два настороженных зверька: я стояла на пороге, освещенная светом дня, а Тим притаился в полумраке прихожей с деревянной отделкой. Я видела его не совсем отчетливо, но то, что он был моего роста, меня порадовало.

Мама положила руку мне на плечо.

— Ты знала, — сказала она тем показным, театральным тоном, которым всегда пользовалась в присутствии посторонних, — что миссис Кэмерон — хорошая подруга твоей бабушки?

Я смущенно отвела взгляд, чувствуя себя неловко из-за широкой улыбки миссис Кэмерон, обнажавшей ее розовые десны. В нашем городке все пожилые дамы дружили с моей бабушкой: если они не играли с ней в карты, то обязательно встречались в церкви. Карточные подруги одевались моднее и выглядели ярче: с крашеными волосами, коктейльными кольцами[1] и сумочками в тон туфлям. Церковные подруги были попроще и добрее к детям; они носили цветочные платья и жемчуг вместо брильянтов (если вообще надевали украшения). Миссис Кэмерон явно относилась к церковным подругам: невысокая, крепкая, с блестящими румяными щеками. Волосы у нее были седые, а вот брови черные, словно мужские, и явно не нарисованные карандашом.

— Привет, милая, — сказала она мне. — У меня во дворе есть чудесные качели. Тим, не покажешь?

Как только мы остались одни, первое, что сказал мне Тим, было:

— Мой папа умер.

— Я знаю, — ответила я.

Он не удивился. Мы стояли напротив друг друга у водяного гидранта на заднем дворе — довольно далеко от дома. Тим был пухленьким, курносым мальчишкой, загорелым до шоколадного оттенка, с диковатыми желто-карими глазами и круглым животиком, как у кролика. Он залез под рубашку и вытащил несколько жетонов на металлической цепочке.

— Это папины, — сказал он. — Теперь они мои.

На жетонах была выбита фамилия Тима, значилось: “Морпехи США”, но не было похоже, будто они действительно принадлежали его отцу, они больше походили на сувенир с ярмарки или из торгового центра.

— Папа гнался за вьетнамцем, который убил его друга, — продолжал Тим. — А потом этот вьетнамец убил и его. Хочешь, покажу, как это было? Я буду папой, а ты — его напарником. Ладно? Вот мы в джунглях. — Он отошел на несколько шагов, а затем обернулся ко мне. — Ты идешь рядом со мной. Не отставай. Нам нельзя разделяться.

— Как меня зовут?

— Хэнк, — мгновенно ответил он. — Хэнк Мэдиган. Ладно, пошли. Мы идем по тропинке к лагерю и болтаем, понятно?

— Понятно, — отозвалась я, догоняя его.

Мы крались бок о бок, пригнув головы, как два солдата на вылазке, осторожно продвигаясь к зарослям кустов на краю бабушкиного двора. Тим велел нам болтать, и я подумала, не спросить ли что-нибудь по-солдатски (“Далеко ли до лагеря, сэр?”), но выражение его лица было таким суровым и решительным, что я побоялась открыть рот, даже в образе. Он уверенно шел к кустарнику, а я не сводила с него глаз.

— И вдруг — из джунглей раздаются выстрелы: тра-та-та-бах! Ты убит, — произнес он спустя пару секунд, пока я стояла, глядя на него.

Повинуясь, я схватилась за грудь и рухнула на траву. Тим тут же бросился ко мне и, упав на колени, начал трясти за плечи.

— О боже! — закричал он. — Держись, Хэнк! Не смей умирать, сукин ты сын!

Я, морщась, стала биться в “предсмертных” судорогах, в то время как Тим колотил меня по груди, отчаянно пытаясь спасти. Меня поразила не только его ругань, но и то, что ради меня он не побоялся нарушить святость имени Господнего.

С заднего крыльца раздался тонкий, пронзительный голос бабушки Тима:

— Хотите лимонаду?

— Нет! — резко крикнул Тим, явно раздраженный ее вмешательством. Он уселся на пятки на траве и с мрачной серьезностью посмотрел на меня: — Ты слишком тяжело ранен. Я не смогу тебя спасти.

Я едва слышно кашлянула и прошептала:

— Прощай. — Затем закрыла глаза и распласталась на лужайке.

В наступившей тишине, пока я лежала неподвижно, прижавшись щекой к шершавой теплой траве, вновь раздался голос бабушки Тима:

— Почему вы не идете на качели?

— Потому что мы не хотим! — заорал Тим.

Я приподнялась на локтях, ожидая его следующей команды.

— Подожди, пока она не уйдет, — процедил Тим сквозь зубы. Он был зол и не отрывал взгляд от соседнего двора.

Наконец бабушка Тима сдалась:

— Ладно, как хотите.

В ее голосе прозвучала детская нотка обиды, отчего у меня внутри что-то екнуло. Она вернулась в дом, и я услышала, как захлопнулась дверь — с каким-то безысходным стуком.

Я начала было вставать, но Тим толкнул меня обратно на землю.

— Ты мертв, — сказал он. В его голосе не было ни жестокости, ни насмешки — лишь констатация факта. — Не приподнимайся, не разговаривай, вообще ничего не делай. Все, ты мертв. А потом, — Тим скинул с плеча невидимую винтовку, — мой папа закричал: “Ты убил моего друга! Я тебе отомщу!” — С перекошенным лицом он бросился через лужайку к изгороди из бирючины, окаймлявшей двор, размахивая воображаемой винтовкой и выплевывая воображаемые пули: тра-та-та-та-та.

— Ха, попал! — выкрикнул он. А затем его лицо застыло, он пошатнулся, дернулся под градом автоматных выстрелов, схватился за грудь и рухнул на землю.

Несколько секунд мы лежали в тишине, безучастно глядя в небо. Потом Тим медленно поднялся и посмотрел на меня.

— Вот так умер мой папа, — сказал он.

Я села, оглянулась на дом его бабушки и заметила, как в одном из маленьких окошек на втором этаже кто-то отодвигает занавеску.

— Там кто-то смотрит на нас, — сказала я, указывая на окно. — Видишь?

— Не обращай внимания, — ответил Тим, даже не глядя туда, — это всего лишь моя мама. — Занавеска медленно опустилась обратно. — Давай еще раз, — предложил он.

С того дня я почти каждое утро мчалась к Тиму. Мы играли не только во дворе его бабушки, но и на заросшем пустыре по соседству. И если я по какой-то причине не приходила вовремя, Тим сам являлся к моему дому, с настойчивостью взрослого стучал в дверь, и мы молча бежали по залитому солнцем тротуару, проскакивая через дворы и изгороди, пока не добирались до тропинки, окруженной “джунглями”, где нас поджидал невидимый враг. Целый день мы уворачивались от пуль в диких зарослях бузины, айланта и разросшихся лилий, ползали на четвереньках, бегали зигзагами от одного укрытия к другому, замирая на мгновения и снова бросаясь вперед, обстреливаемые тем, кого никогда не видели. И раз за разом, пошатываясь, мы падали перед ним — сначала я, потом Тим. И хотя наши сражения становились всё сложнее и изощреннее — перестрелки, мины-ловушки, минометно-ракетные обстрелы, — финал всегда оставался неизменным. Корчась в агонии, мы лежали на спине под палящим солнцем, давая смерти время впитаться в нас. И даже когда наконец поднимались, потирая глаза и потягиваясь, какое-то время мы молча сидели, как люди, только что очнувшиеся от глубокого сна.

— Давай еще раз, — говорил Тим, резко вставая и разрывая тишину. — Но в этот раз будет лучше.

Я давно привыкла к таким, как Тим, — детям, приезжавшим на каникулы к своим бабушкам и дедушкам, которые дружили с моими, и, когда они уезжали домой, мне было совсем не сложно попрощаться с ними и, не оглядываясь, побежать дальше по улице. Каждое Рождество я проводила неделю за шахматами с робким Робби Миллардом, чьи родители были миссионерами в далекой Мексике. У бедного Робби были бесконечные проблемы с желудком, и он принимал кучу лекарств, потому что однажды съел плохо вымытый фрукт в Мехико и подхватил паразита. А на Пасху я всегда с нетерпением ждала встречи с Джеки и Шерилин— светловолосыми, веснушчатыми близняшками. Они были старше меня, обожали детей и все время умоляли родителей подарить им младшего братика или сестренку. В нашу первую встречу они сразу взяли меня за руки, отвели в мансардную спальню бабушкиного дома и с серьезными лицами объявили, что мы — обездоленные сироты, а я — их младшая сестра Ханна, о которой они теперь будут заботиться. И так каждую весну на несколько дней я становилась “Ханной”, а Джеки и Шерилин готовили еду, убирали, шили и пели мне колыбельные в нашем “мансардном” доме.

Но Тим был другим. Мы не отличались по росту, а его желтовато-карие глаза напоминали взгляд сосредоточенного кота. В нем не было ни капли ребячества или легкомыслия, и эта серьезность привлекала меня, я чувствовала родство душ. Что самое странное, я интуитивно понимала, что он не такой временный друг, как Джеки, Шерилин и остальные, и, как выяснилось, была права.

Отец Тима, лейтенант Роберт Аллан Кэмерон, чье имя было выбито на армейских жетонах, был единственным сыном миссис Кэмерон. Однако то, что она назвала (в церкви) “коротким визитом ее внука и невестки после похорон”, неожиданно затянулось. Прошло две недели, затем месяц, потом второй. В дом миссис Кэмерон зачастили маляры, а вскоре в местном мебельном магазине был сделан заказ на детскую кроватку. Моя мама, делая вид, что ее это не особо интересует, но при этом явно сгорая от любопытства, спросила, не знаю ли я, когда Тим с матерью собираются вернуться в Даллас (где они жили), и не встречала ли я его мать, когда бывала у миссис Кэмерон.

— Нет, — коротко ответила я и убежала. В те дни я была еще слишком мала, чтобы справляться с неудобными вопросами, поэтому просто разворачивалась и спасалась бегством.

Вьетнам. Война шла по телевизору каждый вечер, но я никак не могла в ней разобраться, даже когда мама пыталась мне объяснить. Хаотично мелькали картинки: разбитые дороги, взрывы, огонь, полыхающий в темной гуще джунглей, школьницы на велосипедах и опустевшие города, по улицам которых ветер гонял клочки бумаги. Американский военнопленный, словно обезумевший, кланялся на все четыре стороны. Названия мест — Хайфон[2], Дакто[3], Иа-Дранг[4], Донгха[5] — звучали как заклинания из страшной сказки. У некоторых отдаленных уголков этой страны не было даже названий, только номера, а солдаты — по колено в грязи, с дикими ухмылками, с трудом передвигавшиеся и падавшие от усталости, с касками, исписанными грубыми черными надписями[6], — выглядели безумцами.

Было что-то зловещее в блестящей зелени камелий, в густой листве, за которой прятался наш снайпер, словно хищник, поджидающий добычу. Каждый день он притягивал нас, как ядовитая приманка, и каждый день мы чудом вырывались из ловушки и ползли в укрытие, пока над головой разрывались пули. Каждое боестолкновение имело свой характер в зависимости от времени дня: сырое пасмурное утро с росой и криком встревоженных птиц; полдень, когда солнце билось о землю, сжигая и стирая тени; и под вечер, когда внезапные, яростные ливни обрушивались из ниоткуда и без предупреждения — небо чернело на глазах, и ветер швырял листья в воздух. Мы прятались под деревьями, в то время как бабушка Тима безуспешно звала нас с крыльца, но ее слова терялись в порывах ветра. Дождь, обрушившись на нас, так же внезапно стихал — порой и минуты не проходило, — и вот уже вспыхивало солнце, заливая омытую дождем листву ослепительным блеском. С мокрыми волосами и в одежде, прилипшей к телу, мы выползали из укрытия и снова вступали в бой. Я знала, что рано или поздно нас сразят: сначала меня, потом Тима, и мы рухнем на землю, цепляясь за траву, истекая кровью и умирая в агонии. Но каждый день мы сражались до тех пор, пока не появлялись светлячки и не становилось слишком темно. И даже притворяясь мертвой, я иногда приоткрывала глаза, чтобы украдкой взглянуть на Тима, потому что он был так погружен в эту игру и, устремив лицо к небу, словно всматривался в другой, неведомый мне мир. И хотя я не знала, что именно он там видел (белый дым? приближающиеся вертолеты? трассирующие пули, оранжевые искры?), но что бы это ни было, оно освещало его лицо, отражаясь, как на экране кинотеатра.