Читаем Запретный лес онлайн бесплатно

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

…изо дня в день, забывая о докторе Джи, нечищенной карме и слюнявой Веркиной похоти. Имелись дела поважнее. Одно, если быть точным, дело: я хотел видеть, как Акробат умирает. Наблюдать крупным планом, в режиме онлайн – не из побуждений мстительных или садистских, напротив: движимый исключительно чувством когда-то похеренной, а теперь берущей жестокий реванш справедливости. Словно забыл, что игрушки эти для иного сорта людей: с калеными нервами, броней трехдюймовой желудков и ясными глазами победителей. Так нужными мне и недоступными до поры глазами.

Я хотел и должен был видеть – будто не помнил, что от рождения носил его в себе, да, пожалуй, и не так: задолго до того, как вышел я багрово-сморщенным мясным куском из материнского чрева, он пророс в плоть близнецом-паразитом, сделавшись неотъемлемой частью вызревающего плода-меня – страх.

Страх – я привык к нему, как привыкают к вагине женщины, с которой живешь, не любя, да что там – не любя, какую лютой ненавистью ненавидишь, но лицедействовать вынужден, прогибаться, терпеть… Держать за семью навесными из утробы рвущийся вой – держать, потому как исподволь, незаметно для обоих, вы давно и напрочь срослись-слепились в одно, и хирургический вариант решения здесь не предусмотрен.

Так и я: обречен сожительствовать с постылой и родной сволочью до исхода. Даже теперь, в дремотный предутренний час, на обочине неверной дороги – я исключительно по его, страха, прихоти.

Ночью легко заплутать – стоит лишь на минуту выйти за дверь и утерять концентрацию. Я – утерял. Вышел, задумался, отвлекся, на развилке повернул не туда и с полчаса, если не дольше, пилил узкой лентой асфальта меж черных, нависающих плотно и тяжело, крон – пока не заметил ошибку.

Я съехал на влажный песок обочины и заглушил двигатель. Прикрыв глаза, слушал с минуту, как потрескивает, остывая, агрегат – а после выступил в сырую прохладную темень, излил из себя лишнее, всшумнул расстрельно суставами и закурил.

Двигаться дальше не было смысла – но возвращаться и нужный искать поворот я тоже не спешил. Я не хотел – возвращаться. Я ничего не хотел, как не хочу и сейчас. Кроме одного – понять.

Это единственное, что мне по-настоящему нужно сейчас: разобраться, вникнуть и сообразить, почему я застрял в средоточии ночи и где-то на полпути – триста туда, триста в обратную сторону, плюс-минус не брать в расчет – застрял и не спешу уезжать.

Мне бы выяснить: зачем вчера, в угрюмый понедельник, вместо того, чтобы спокойно дождаться московской посылки с глазными протезами для медведя и кабарги – из-за них я не укладывался в срок по заказам – я бросил все разом и сорвался в далекий белый город, за шестьсот двенадцать километров – к матери… К любимой пожизненно Дюймовочке-маме – хотя начинать-то как раз нужно с отца.

Я не видел его ровным счетом двадцать пять лет: когда отец с матерью разошлись, мне едва стукнуло три. С девяносто четвертого он живет в Штатах с местного розлива женой, собрал собственный цирк, «Сафари», помнится, или что-то вроде, активно гастролирует, снимая обильную жатву с тучных нив Америки-мамы, и жизнью, по всему, вполне доволен – последнее, что я слышал о нем от матери. До поры она поддерживала с ним кое-какую связь. Вот именно – до поры.

Так или иначе, а отца я почти не помнил, и, по ряду причин, не хотел вспоминать. Не хотел знать, что человек этот, мой биологический автор, вообще существует. Не то, чтобы мне больно было думать о нем. Нельзя думать с болью о том, кого нет – и никогда не было. А он в моей жизни таки не фигурировал – пару-тройку обрывочных воспоминаний о смуглом супермене под потолок, затянутом в блестящее трико акробата, я в расчет не беру. Матери, возможно, все виделось несколько по-другому – матери, но не мне.

Да и вообще: он носа не казал четверть века, дрюча американских телок в апельсиновых кущах Калифорнии и не заботясь нимало о том, как мы тут выживаем – а теперь вдруг взял да явился, не соизволив даже предупредить. Как будто это в порядке вещей. Мягко говоря, я недолюбливал этого человека. Заочно и горячо. Я не хотел его знать, и кончено. Так обстояли дела на момент встречи – или, во всяком случае, я полагал, что они обстоят так.

Я ожидал увидеть кого угодно – только не его. А отец вдруг взял да явился.

– Они меня съели! Здравствуй, сын, – с порога сказал не совсем понятно он. – Ты очень похож на меня прежнего – такой же здоровяк и крепыш. Pretty healthy fellow! Я о тебе много думал в последнее время. О тебе и маме. Думал и боялся, что так и не успею повидать. Успел. И хорошо, что успел! У нас будет еще время поговорить – не много, но будет. Больше я отсюда никуда не уеду – некуда уезжать. Некуда и некогда. Они меня съели! I’m down and out, guy – really down and out. Кто мог предположить… Такая приличная девочка… И потом этот Сименс – как ложкой по лбу! Черт, я все перезабыл – как будто дубиной по голове! Шок, ужас, nightmare, и уже не поправить… – он говорил все быстрее и неразборчивей, смущаясь самым невероятным образом – и разом замолчал.

А я – испугался. Сдрейфил, струхнул, обоссался, чего и следовало ожидать. Дрогнул предательски-сладко, не зная еще, чем приезд его может грозить мне, и может ли грозить вообще. Дрогнул, но тут же сгруппировался: тренинг – великое дело, а с ним-то у меня проблем не было.

– Ты что, собираешься жить у меня? – вместо того, чтобы поздороваться, спросил, в свою очередь, я – жестко спросил и грубо. Я был встревожен – и потому злился. Ему не следовало появляться ТАК. Вдобавок, я не понял и половины из того, что он мне тут наболтал, перемежая русскую речь англоязычными вставками, проглатывая в спешке отдельные звуки, слова и даже куски целые фраз – да еще с американским своим акцентом.

– Нет-нет-нет, что ты! Откуда ты взял? – зачастил, словно оправдываясь, он. – I’ve settled everything. Здесь все улажено. Я остановился у Бармалея. Помнишь клоуна Бармалея – Шабалина? Ну, как же, как же – ты должен помнить… Пока не решится с больницей, перекантуюсь у него. Андрей Митрич не против. Он один сейчас, давно уже на пенсии – так что с жильем все в порядке. Может, все-таки дашь пройти? Чаю какого-нибудь предложишь – я устал, честно говоря, с дороги, и вообще – мне тяжело стоять.

..все, что я хочу тебе предложить – это уйти и никогда не показываться мне больше на глаза. Я прожил без тебя четверть века, и прекрасно проживу еще трижды столько же – мог бы сказать я. Мог – будь я иным. Будь я иным – хорошо сказано! Если бы солнце вставало на западе… Если бы миром правили справедливость и любовь… Понятно, я промолчал.

Вместо того я провел отца в комнату, зажег верхний свет и впервые, как следует, разглядел его – исследовал въедливым глазом художника: всякому ведь известно, что таксидермист – тот же художник. Да, я изучал его, не упуская не малейшей детали, и первое впечатление, полученное в полутьме коридора, полностью подтвердилось: впечатление дороговизны и привычной роскоши – но сильно побитой молью. Развалины Колизея – именно такая, мгновенная и прочная, ассоциация возникла у меня тогда.

Все на нем было отменного качества: от ботинок блестящей кожи, шитых на солидный заказ, до веского лаконизма «Patek Philippe» и проникающего ненавязчиво всюду запаха элитной воды – и все в нем, вплоть до костей клочковато облысевшего черепа, проступающих предсмертным рельефом под алебастровой вялой кожей, не говорило даже, а кричало о довлеющей над империей гибели. Похоже, у него были крупные нелады со здоровьем.

– Ты болеешь? – спрашивая, я постарался вложить в голос максимум равнодушия, а он, не заметив или не желая замечать, отвечал без прежней суетливости, устало и просто:

– Я приехал сюда умирать. That’s what I’m gonna do here. Здесь это много дешевле и проще сделать. Сименс в апреле обещал мне четыре месяца – значит, недель шесть у меня еще есть. I told you… Fuck it! Я же сказал тебе – они меня съели! – здесь он скошенно, левой половиной лица, улыбнулся.

– Кто «они»?

– Both of them… Cancer and Patricia… Patricia and cancer, I’d rather say… – заметив недоуменный взгляд мой, он поправился:

– Оба. Рак. Патриция – моя последняя жена. Обобрала меня до нитки – а у меня было-таки что взять. Оставила практически ни с чем. Никогда бы не подумал… Жизнь прожил, а в людях разбираться так и не научился. Все имущество, так получилось, было оформлено на нее. Потом – рак. Кто мог подозревать… Лечение обходилось чертовски дорого. Что ж, Pat правильно рассудила – я уже не жилец, и нужно планировать жизнь по-другому. Транжирить деньги на ветер – не в ее правилах… Что-что, а считать деньги они там все умеют. И неважно, что заработал их я. Мне достались какие-то пустяки… Крохи – хотя дотянуть хватит вполне. А я ведь полностью ей доверял… Вот так, сын… Они меня съели – оба. Рак начал, and that bitch… а эта стерва Pat доконала окончательно.

– Мне казалось, твою жену звали по-другому, – сказал я.

– Ты об Алине… Ну, когда это было! С тех пор ушло много воды… Утекло. Жизнь не стоит на месте. После Алины я женился еще и еще и еще – три раза. И – видишь, как получилось… Но, ты можешь верить или нет – по-настоящему я любил только твою мать. Это она настояла тогда на разрыве – Рита должна была тебе рассказывать. А где она? Где наша Дюймовочка? Она здесь?

– Зачем здесь? – ответил медленно я. – Мама давно вышла замуж и живет в Нальчике. Ее муж – достойный во всех отношениях человек. Достойнейший. Настоящий мужик. У них все замечательно. О лучшем трудно и мечтать. Мать счастлива, что все сложилось так, а не иначе.

– Вот как… – он поморщился, как делал на протяжении разговора не раз. Что было тому причиной: досада или боль – судить не возьмусь. – Вот как… Что ж, я рад за Риту. Но мне важно, чтобы ты понял – именно она настояла тогда на разрыве. Я не хотел. Был категорически против. Но разве ее переубедишь… Ладно, как я могу связаться с ней? Мне нужен адрес и телефон.

– Нет, – сказал я.

Он подумал, должно быть, что ослышался.

– Что значит «нет»? – переспросил негромко и с ленивым раздражением он, и в словах этих, в самом тоне голоса, отчетливо на секунду проскочил другой человек: человек предельно уверенный в себе, властный и категорический, привыкший, что каждое слово его, сколь бы тихо не было произнесено – непременно достигнет нужных ушей и возымеет необходимое действие.

И тогда я ударил – пусть и без намерения убить. Я был от рождения трусом, не спорю – но страх свой за годы жизни научился виртуозно скрывать.

– «Нет» – это нет! – сказал жестко я. – Без вариантов. Ни адреса, ни телефона ее ты не получишь. Я обещал. Я слово ей дал – и не нарушу его даже ради тысячи таких, как ты! У нее другая жизнь. Совсем другая. Ни к чему ковырять прошлое. Я обещал матери. И хватит об этом!

Здесь он сник – мгновенно и ощутимо сник. В последнее время, видимо, он мало-помалу начал привыкать к положению дел, когда жизнь уже не предлагает минет, но примеряется алчно к заднице – примеряется и неизменно имеет. Я и помыслить не мог, что во мне столько ненависти.

– Странно… – пробормотал он. – Не понимаю. Мы вполне цивилизованно общались – редко, но регулярно. В нормальном тоне. Никаких проблем. Пока она не исчезла куда-то. А сейчас даже так… Не понимаю.

– Это ее решение, – сказал я. – У нее другая жизнь. Я дал ей слово – и не о чем тут больше говорить. Давай сменим тему.

– Как скажешь – но, повторяю, странно… Ладно, – согласился он нехотя. А что у тебя? Как живешь ты? Рассказывай – я же ничего не знаю. Детей у меня больше не было – так сложилось. Так что хотелось бы знать, как живет и чем занимается мой единственный ребенок. Сын.

– Я – таксидермист, – сказал я. – Чучельщик. Чучельных дел мастер. В прошлом году на чемпионате Европы в Зальцбурге моя композиция «Вепрь в камышах» взяла второй приз. Это большой успех. Это имя. У меня хватает заказов – и очень хорошие перспективы. С переездом в столицу через год-два. А потом и за бугор – возможно, в Германию.

– Вот как! – он рассматривал недоверчиво костяшки пальцев на моих руках: изуродованные долгим спортом, сплющенные, выбитые не раз, с наростами защитной ткани, костяшки. – Вот как! Никогда бы не подумал! Куда больше ты похож на спортсмена или гангстера.

– Внешность бывает обманчива, – словами затертыми и чужими отмахнулся я, лишь бы что-то сказать. Разговор становился мне в тягость. – Я таксидермист. У меня имя, заказы и хорошие перспективы. Извини, если не оправдал твоих ожиданий. Я не спортсмен, не герой и не бандит. Я всего лишь таксидермист – правда, не самый плохой. У меня кое-что получается. И, что самое главное, я люблю свою работу.

Сыграв забывчивость, я посмотрел на синий циферблат.

– О, черт! Через полчаса у меня встреча с клиентом. Извини, совсем вылетело из головы. Сейчас нужно сделать пару звонков и бежать.

– Да, конечно, – он поморщился сильнее обычного. – Они меня скоро добьют, эти боли. По ночам просто нет сил терпеть. Рад, что у тебя все в порядке, и, главное – что мы все-таки встретились. Ты будешь навещать меня в больнице? Хотя бы об этом я могу попросить?

– Да, – сказал я. – Я буду навещать тебя в больнице. Я буду приходить к тебе каждый день.

Он поднял длинное тело из глубокой бархатной ниши – с той чуть ленивой и естественной грацией, какой обладают все, без исключения, атлеты, пусть и бывшие. Даже теперь, исхудавший и страдающий от набирающих продолжительность и силу болей, он сохранил в движениях эту просчитанную до микрона точность, выдававшую в нем воздушного акробата; он встал, и глаза наши оказались на одном уровне.

– Я рад, что мы увиделись, сын, – сказал он. – Слов нет, как рад. Ты уж меня не бросай, ладно?

– Ладно. Обещаю, отец, – и впервые, по-моему, за весь разговор, я не соврал.

…чистую правду: с неизбежностью повязанного рельсами трамвая я каждый вечер передвигался маршрутом: «Квартира – Салон – Медгородок», и в палате с зелеными стенами и видом на стройку морга высиживал двести минут. Нужные отцу, но еще более необходимые мне три часа: я хотел и должен был видеть, как он умирает. Когда метадон работал, я читал «Незабвенную» Во, дожидаясь, пока отец проснется. Потом мы беседовали «за жизнь».

Говорить, собственно, мог только я – отец, после того, как ему вырезали гортань, разговаривать уже не мог, и все, что оставалось ему – вписывать нервные каракули реплик в принесенный мною блокнот.