Читаем Запретная дверь онлайн бесплатно
Меня вряд ли в полной мере можно считать переводчиком, т. к. для перевода была использована генеративная модель. Скорее, я оператор этого инструмента и редактор текста, учитывая большой опыт работы с текстами и переводами. Автор промтов, которые могут выжать из ИИ-модели максимум. Или почти максимум.
Я давний поклонник Дина Кунца, и мне хочется, чтобы его романы продолжали появляться на русском языке. Вместо того, чтобы продолжить чтение его романов в оригинале, что мне доступно, мне хочется также давать возможность знакомиться с новыми романами любимого автора и широкой русскоязычной аудитории. Поэтому решил поэкспериментировать с таким режимом чтения, когда на выходе получается артефакт в виде перевода для желающих.
В переводе некоторые объекты, такие как марки машин, оружия и названия композиций, не переводятся. Но чтению это мешать, по моему мнению, не должно. Сносок тоже здесь нет, как и в оригинале. Это особенности того текста, который перед вами и которые могут быть устранены другими участниками сообщества читателей Дина Кунца.
Ваши Goudron и ChatGPT 5.2 Thinking
Сперва ветерок был не сильнее долгого вздоха — он проходил по техасскому нагорью, словно выражая какую-то печаль, присущую самой Природе.
Они сидели на свежем воздухе, в позднем послеполуденном свете, потому что исходили из того, что дом нашпигован «жучками» и всё, что они скажут внутри, будут прослушивать в реальном времени.
Точно так же они не доверяли ни верандам, ни амбару, ни конюшням.
Когда им нужно было обсудить что-то важное, они уходили к садовым креслам под массивным дубом во дворе — креслам из красного дерева, — и смотрели на ровную, распластанную степь, что катится к далёкому горизонту и, насколько хватало взгляда, тянется до самой вечности.
В воскресный день, когда к вечеру стало клониться солнце, Ансел и Клэр Хоук сидели в этих креслах: у неё — мартини, у него — скотч «Macallan» со льдом. Они собирались с духом перед телепрограммой, которую не хотели смотреть, но которая могла изменить их жизнь.
— Что за «бомбу» они обещают? — спросила Клэр.
— Это телевизионные новости, — сказал Ансел. — Они почти каждую историю подают так, будто она сейчас потрясёт основы мира. Так они мыло продают.
Клэр наблюдала за ним: он смотрел на густую, дрожащую траву и на необъятность неба так, будто никогда от них не уставал и всякий раз, обращая на них внимание, видел в них новый смысл. Крупный мужчина с выветренным лицом и руками, искорёженными работой, он выглядел так, словно сердце у него может быть твёрдым, как кость, — хотя Клэр не знала никого нежнее.
За тридцать четыре года брака они пережили трудные времена и разделили немало удач. Но теперь — и, возможно, ещё долго, сколько бы им ни было отпущено вместе, — их жизнь определяли одно благословение и одна невыносимая потеря: рождение единственного ребёнка, Ника, и его смерть в тридцать два года прошлым ноябрём.
— Мне кажется, дело уже не только в продаже мыла, — сказала Клэр. — Скорее это… какой-то злобный, чёртов поворот ножа в ране.
Ансел протянул левую руку, и она крепко сжала её.
— Мы всё обдумали, Клэр. У нас есть план. Мы готовы ко всему.
— Я не готова потерять ещё и Джейн. Никогда не буду готова.
— Этого не случится. Они такие, какие есть, она такая, какая есть, и я бы каждый раз ставил деньги на неё.
И как раз в тот миг, когда небо цвета выцветшего денима начало темнеть, уходя в сапфир, и словно покрываться глянцем, ветерок усилился и заставил дуб зашептать листвой.
Их невестка, Джейн Хоук, которая была им так же близка, как могла бы быть близка родная дочь, недавно оказалась обвинена в шпионаже, измене и семи убийствах — преступлениях, которых она не совершала. Она должна была стать единственной темой сегодняшнего выпуска
Ансел сказал:
— Её обвинение этим одураченным большим жюри, теперь вот это телешоу, весь этот шум… ты понимаешь, что это должно означать?
— Ничего хорошего.
— Но я думаю, у неё есть доказательства, которые уничтожат этих сукиных сынов, и они знают, что доказательства у неё. Они в отчаянии. Если она найдёт журналиста или кого-то в Бюро, кому, может быть, сможет довериться…
— Она уже пыталась. Чем больше история, тем меньше тех, кому можно доверять. А история больше этой не бывает.
— Они в отчаянии, — упрямо повторил Ансел. — Швыряют в неё всё, что могут, пытаются настроить против неё всю страну, сделать из неё чудовище, которому никто никогда не поверит.
— И что тогда? — встревожилась Клэр.
— А тогда вот что: этого не будет.
— Не понимаю, откуда у тебя такая уверенность.
— По тому, как они её демонизируют, по этой истерии, которую они раздули в СМИ… Это уже слишком. Слишком много навалено на слишком многое. Люди это чувствуют.
— Те, кто её знает, — да. Но это же не весь мир.
— Люди повсюду, — сказал Ансел. — Говорят о том, что же там на самом деле, не подстава ли это.
— Какие люди? Повсюду — это где?
— Да по всему интернету.
— С каких пор ты вообще проводишь в интернете хоть пять минут?
— С тех пор как началось вот это новое… с ней.
Солнце, казалось, прокатилось за горизонт — хотя на самом деле это горизонт откатывался от солнца. В тот миг, когда весь остававшийся свет дня стал косвенным, разлитым по красному западному небу, ветер снова усилился и рождался уже как настоящий ветер — будто всё вокруг было заведено, как часовой механизм.
Когда с вечнозелёного дуба посыпались свободно державшиеся листья, Клэр отпустила руку Ансела и накрыла ладонью свой бокал; он прикрыл свой.
В доме не было приватности, а они ещё не закончили утешать друг друга — в горе и в надежде, готовясь к надругательству, которым станет эта телепередача. Ветер принёс темноту, темнота принесла холодок; но море звёзд было чудом — и источником утешения.
Впрочем, «под контроль» — слово чересчур официальное. У каждого в команде Готтфри есть действующие удостоверения Министерства внутренней безопасности. Есть и действительные документы АНБ и ФБР — хотя в этих двух ведомствах они числятся лишь на бумаге. Им начисляют три зарплаты и обеспечивают три пенсии — якобы за то, что они «сохраняют и защищают» Соединённые Штаты, хотя на деле они работают на революцию. Руководители революции следят, чтобы их пехота была щедро вознаграждена той самой системой, которую она намерена свалить.
Благодаря успешной карьере в Министерстве внутренней безопасности Эгону Готтфри предложили примкнуть к техно-аркадийцам — визионерам, которые ведут тайную революцию. Теперь он один из них. А почему бы и нет? Он и в Соединённые Штаты всё равно не верит.
Техно-аркадийцы изменят мир. Они усмирят сварливое человечество, покончат с бедностью, создадут утопию с помощью технологий.
Во всяком случае, так нас хотел бы убедить Неизвестный Драматург.
Хоуков не арестуют. Готтфри и его люди возьмут их в своё распоряжение. Ни адвокатов, ни суда — ничего такого.
Прибыв в Уорстед, штат Техас, вскоре после четырёх пополудни, Эгон Готтфри успевает заскучать в этом городишке уже через полчаса после заселения в Holiday Inn.
В 1896 году, когда эта захолустная дыра стала перевалочным пунктом, через который фермы и ранчо окрестностей отправляли свою продукцию на рынок, она называлась «Станция Стрижки овец» — из-за того, сколько тюкованной шерсти проходило тут по пути к текстильным фабрикам.
Такова история, и нет смысла в ней сомневаться.
К 1901 году, когда поселение получило статус города, основатели решили, что название «Станция Стрижки овец» недостаточно изысканно для их видения будущего. К тому же остряки регулярно называли её «Станцией Овечьего дерьма». Тогда её переименовали в Уорстед — по образцу Уорстеда, прихода в Норфолке, Англия, где впервые начали делать камвольную шерсть.
Во всяком случае, именно в это Готтфри и должен верить.
Теперь здесь живут больше четырнадцати тысяч простых сельских обитателей.
Как бы они ни называли этот город, Эгон Готтфри видит в нём нечто тонкое, недописанное — словно карандашный набросок художника перед тем, как он перейдёт к маслу. Но так ему кажется в любом месте.
На улицах нет тени. Единственные деревья — в парке на городской площади, будто на декорации выделили ограниченный бюджет.
Под закат он бродит по центру: дома тут в основном с плоскими крышами и парапетами — такими, за которыми и злодеи, и шерифы в тысячах старых фильмов приседают, чтобы стрелять друг в друга. Многие здания сложены из местного известняка или из рыжевато-ржавого, пескоструйного кирпича. Архитектура здесь настолько однообразна и проста, что даже торговая палата не назвала бы её «живописной».
У стейкхауса «Хулио», где бар выходит на приподнятую крытую террасу с видом на улицу, Палома Сазерленд и Салли Джонс — две агентки под началом Готтфри, приехавшие из Далласа, — сидят ровно там, где и должны: потягивают напиток за столиком у самой улицы. Он проходит мимо, и они ловят его взгляд.
А в парке, на скамейке, Руперт Болдуин изучает газету. В Hush Puppies, в просторном вельветовом костюме, бежевой рубашке и боло с декоративной бирюзовой пряжкой он выглядит как занудный школьный учитель биологии, но на самом деле он жёсткий и беспощадный.
Когда Готтфри проходит мимо, Руперт лишь прочищает горло.
На другой скамейке сидит Винс Пенн — вдвое шире, чем выше, с плоским лицом и огромными руками прирождённого душителя.
Винс держит пригоршню камешков. Время от времени он со злобной точностью швыряет очередной — метя в беспечных белок, которых уорстедцы приучили доверять людям.
К югу от парка стоит двухзвёздочный семейный мотель «Пёрпл Сейдж Инн» — такая же неубедительная локация, как и любая в этом городе.
Перед номером 12 припаркован кастомный Range Rover от Overfinch North America — с серьёзными доработками по мощности, карбоновым обвесом и титановым выхлопом с двойными заслонками; недавно такая привилегия появилась у некоторых участников революции. Этот Range Rover означает, что двое старших агентов Готтфри — Кристофер Робертс и Дженис Дерн — уже заселились.
Считая самого Эгона Готтфри и двух людей, которые прямо сейчас ведут наблюдение за въездом на ранчо Хоуков в десяти милях к востоку от Уорстеда, группа из девяти человек в сборе.
В этой операции они не используют одноразовые телефоны — даже не рации Midland GXT, которые нередко бывают полезны. В некоторых местах страны, и Техас — одно из них, слишком много параноиков убеждены, что элементы власти и отдельных отраслей плетут злодейские заговоры; среди таких встречаются и действующие силовики, и бывшие военные, и они проводят бессчётные часы, прослушивая СВЧ-передачи в поисках доказательств, которые подтвердили бы их безумные подозрения.
Во всяком случае, так нас хотел бы убедить Неизвестный Драматург.
Готтфри продолжает прогулку по городу уже не для того, чтобы удостовериться в присутствии своей команды, а просто чтобы убить время; солнце клонится к закату и заливает улицы багровым светом. Некогда бледные известняковые стены теперь сияют отражением — и кажутся сложенными из полупрозрачного оникса, подсвеченного изнутри. Светится сам воздух, словно весь невидимый спектр — инфракрасный и прочий — начинает проявляться глазу, будто иллюзия, именуемая миром, сейчас лопнет и покажет, что скрывается под этой так называемой реальностью.
Эгон Готтфри — не просто нигилист, считающий, что жизнь лишена смысла. Он радикальный философский нигилист: он утверждает, что объективного основания для истины не существует, значит, не существует и самой истины; более того, весь мир и его существование — существование всех — это фантазия, яркий морок.
Мир эфемерен, как сон; каждый миг дня — мираж в бесконечных сотах миражей. Единственное, о чём он может с уверенностью сказать, что это существует, — его разум, завернутый в иллюзию физического тела. Мыслю — значит, существую. Но его тело, его жизнь, его страна и его мир — всё это иллюзия.
Приняв такой взгляд на человеческую участь, ум попроще мог бы сойти с ума, капитулировать перед отчаянием. Готтфри же сохранил рассудок, потому что подыгрывает иллюзии, называемой миром, словно это театральная постановка для непостижимой аудитории, словно он — актёр в драме, сценария которой никогда не видел. Это кукольный театр. Он — марионетка, и его это устраивает.
Его это устраивает по двум причинам. Первая — у него до остроты отточено любопытство. Он сам себе фанат и жаждет узнать, что с ним будет дальше.
Вторая — Готтфри нравится его роль фигуры власти, имеющей силу над другими. Пусть всё это ничего не значит, пусть он ничем не управляет и просто плывёт по течению, чтобы не выделяться, — всё равно куда лучше быть тем, через кого Неизвестный Драматург проявляет свою власть, чем тем, на кого эта власть обрушивается.
Комната освещалась только потусторонним мерцанием телевизора; по стенам пульсировали едва заметные отблески движущихся на экране фигур — словно призрачные гости…
Энсел, окаменев, сидел прямо в кресле; в его серых глазах отражалась ложь и передёргивания
Клэр не могла больше оставаться на месте, не могла просто смотреть, слушать и ничего не делать. Она поднялась и стала ходить взад-вперёд, огрызаясь в экран: «Дерьмо», «Лжец», «Ты, мерзкий ублюдок».
