Читаем Запомните нас такими онлайн бесплатно

Когда в 1970 году (в прошлом тысячелетии) меня приняли в Союз писателей, помню, я был поражен. Отнюдь не все там писали замечательно, скорее — наоборот, но жизнь там шла удивительная! И это — в те времена, что считаются самыми глухими, застойными! Вспоминаю литературные происшествия тех лет с восторгом и ужасом. Конечно, то была не Ясная Поляна, где жил и творил Лев Толстой, но название «Мутная Поляна» подойдет в самый раз. Впрочем, и сейчас закулисная литературная жизнь порой потрясает. Даже не знаю, когда писатели жили более затейливо: тогда или сейчас.

Только не думайте, что я хочу что-то или кого-то разоблачить, как это модно, — наоборот, эта жизнь кажется мне хоть и не всегда достаточно благообразной, но вполне достойной внимания и даже увлекательной.

Конечно, первым моим литературным учителем был отец. И мой литературный вкус сложился на почве многочисленных его житейских баек, совершенных по форме, неожиданных по содержанию, глубоких по мысли.

Однажды он ехал из родной деревни в институт и вез с собой чемодан гороха, которым рассчитывал прокормиться до весны. Поезд уже тормозил, когда отец вдруг заметил, что какой-то тип схватил его чемодан с горохом и понес по проходу. Сначала он двигался весьма резво — иначе в их работе нельзя, — но когда отец все же нагнал его на платформе, тот уже двигался с некоторым напряжением. Тяжелее гороха ничего нет — может быть, только золото. Наверное, мысль о золоте и заставляла вора упорно тащить этот сверхтяжелый чемодан. Отец сначала хотел сгоряча сразу отнять свою собственность, но потом, поглядев, как вор, весь перекорячась, волочет эту тяжесть, вдруг решил: а пусть себе несет — мне ж как раз в эту сторону! Они вышли в город и пошли по улице — вор, обливаясь потом, отец налегке. Несколько раз вор злобно оглядывался, понимая, в какую ловушку он попал, но бросить украденное ему не позволяла профессиональная честь. Так они шли довольно долго — и то ли вор был невезучий, то ли отец везучий, но им все время было по пути. Дороги их разошлись лишь у самого отцовского общежития. «Извини — мне сюда», — сказал отец вору, кивнув на вывеску общежития. «Твой, что ли?» — «Извини», — сказал папа, забирая чемодан. И вор, скособочась и прихрамывая, ушел.

История эта не так проста. Иногда стоит не суетиться и подумать: а может быть, твой чемодан несут как раз в нужном тебе направлении?

То, что литература — дело ответственное и за нее приходится отвечать, понял я еще в ранней молодости, в восьмом классе. Как и многие, я писал тогда любовные стихи, хотя любовью тогда совершенно еще не мучился. Но стихи о любви писал, нормальное дело, только относился к этому, очевидно, с большей добросовестностью, чем все. Не зря наша классная воспитательница, Марья Сергеевна, умиленно произносила: «Нет добросовестнее этого Попова». К занятиям литературой, которая, как я уже чувствовал, станет моей клеткой навеки, я относился добросовестно вдвойне.

И как положено — ответил за это. В очередном стихе никак не подобрать было рифму к слову «невинна». Только — Инна. И беда в том, что Инна была у нас в классе всего одна, и при этом — крайне мне не нравилась. Так же, как и я ей. Но — поэзия сильней. Уже не мы диктовали стих, а он нам диктовал. «Он ей пишет стихи!» Куда денешься? Не мог же я написать стих и спрятать — тщеславие, свойственное любому творцу, не позволяло.

И мы стали «ходить»! Я провожал ее из школы до дома, потом мы на лестнице долго и с отвращением целовались. Жертвы рифмы, мы, однако, вызывали зависть у многих: «Вот это любовь — он даже стихи ей пишет!»

Это не я писал ей стихи — это стихи писали нас! Что характерно, несмотря на долгие поцелуи на лестнице, взаимное отвращение не проходило. Но кому до этого дело, если рифма удалась! «Инна — невинна». Это как приговор.

К счастью, ее родителей-военных перевели в Норильск, и тяга к поэзии не успела отбить у меня навсегда тягу к женщине.

Но потом отвечать за легкомысленно удавшиеся строчки приходилось еще не раз.

Однажды я шел по пляжу в Солнечном и вдруг увидел, как группа моих знакомых безумно хохочет, а один из них читает толстую, солидную книгу. Я подошел, поглядел — это была книга знаменитого советского классика-современника, начальника и орденоносца. При таких регалиях он явно ничего несерьезного не мог написать. Рехнулись, что ли, друзья мои? Видимо, перегрелись, валяясь на солнце?

Я подсел к ним и через минуту хохотал громче всех. Героем романа был секретарь обкома из Сибири, наш крепкий, кряжистый мужик, в которого безумно влюбилась итальянская красавица графиня-миллиардерша, стоило ему на пару дней заглянуть в Италию.

— Скажите, из какой ткани ваш костюм? Вы шили его в Париже? В Нью-Йорке? — ластилась к нему она.

— Нет, — холодно отвечал он, — костюм мой пошит из ткани нашей районной фабрики!

Несмотря на столь холодный прием, графиня потеряла голову окончательно и устремилась за нашим обкомовским героем в Сибирь, где упорно преследовала его по всяким сибирским заимкам, падям и запоням, сначала умоляя жениться на ней, потом соглашаясь просто так, а в конце она умоляла его хотя бы взять у нее ее постылые миллиарды. На это он, в конце концов, хмуро согласился, при условии, что все эти средства будут вложены в местную деревообрабатывающую фабрику. На что графиня в отчаянии согласилась и, не заслужив в ответ даже доброго слова, без копейки за душой и без каких-либо надежд вернулась в Италию. Уверяю вас, я ничего не выдумываю, а абсолютно точно пересказываю содержание романа одного из главных столпов литературы восьмидесятых! Вот так надо поступать с их сестрой!

Графиней, понятно, дело не ограничилось. Сердце и простой русской дивчины тоже дало слабину перед суровыми чарами секретаря обкома.

Понятно, он не давал ей никаких надежд, тем более на работе (она работала в аппарате обкома), но, несмотря на это, дивчина млела. И после ряда суровых производственных сцен маститый автор решил «подпустить человечинки».

Секретарь, измотанный делами, едет на черной «Волге» по лесной дороге и вдруг, сказав водителю «Стой!», уходит, как простой смертный, босиком по росе, неся ботинки из спецраспределителя на прутике за спиной. Далее — слезы умиления душат нас — он, как простой смертный, снимает рюкзачок, ставит палатку, ладит снасть для утренней зорьки. Вдруг чьи-то вкрадчивые шаги по лужам настораживают его. «Чай, Хозяин балует, думает герой («хозяином» в тайге называют медведя), всаживает в ружье жакан и сдвигает полость. Перед ним стояла Она!» Дальше следует образ, исполненный художественной и сексуальной мощи: «Она была в длинных брюках, но босая. На животе ее свисала банка с червями». Приступ хохота в разгар лирической сцены свалил нас, хоть и был неуместным. Ясное дело, против червей на животе даже сам секретарь райкома не смог устоять. Впрочем, особой воли автор себе не дает (партийная дисциплина), и вся эротика умещается в одной фразе: «Всю ночь лил дождь». Вернувшись, герой-любовник собирает бюро и говорит взволнованно: «Надо девушку спасать!» — и ее отсылают учительницей в глухое село.

Ясно, что после таких писателей могли появиться писатели только веселые. Советская литература — мать гротеска, породившая нынешний стеб.

На той же самой почве начал писать и я. Однажды, будучи уже инженером, я, выдвинув ящик стола, читал в рабочее время детектив. И вдруг меня потрясла фраза: «Грохнул выстрел. Петров взмахнул руками и упал замертво. Сергеев насторожился». Вот это да! Вот как надо писать: друга его застрелили у него на глазах, а он всего лишь «насторожился». Вот это выдержка. И тут же, задвинув ящик стола, я написал первый в своей жизни рассказ — о шпионе, который прячется в горе творога, и милиционеры съедают ее, после чего шпион перелезает в масло. Советская литература — мать гротеска. Что бы мы делали без нее?

В советское время у меня выходила одна книга в пять лет, а есть хотелось ежедневно.

— Как же вы не умерли? — изумляются знакомые.

Как? Ну, например, блуждая одиноким и голодным по городу, я забрел в какой-то романтический сад, скрипели голые деревья, кричали вороны. Одиночество, грусть, безнадежность. Впрочем, как часто бывает в жизни, конец ада оказывается, на самом деле, началом рая. Я рассмотрел старинное монастырское здание за деревьями и побрел туда. Что, собственно, можно было найти в этой глуши? В этой глуши, в этом грустном монастырском здании оказался городской комитет комсомола. Вот такой я человек — даже заблудился удачно.

После этого я много раз брал в этом горкоме путевку, творческую командировку, помогая и им вести работу с творческой молодежью, то есть со мной, — и уезжал куда-нибудь в Лодейное Поле, изучать жизнь. Впрочем, обычно я ставил штампы в местном райкоме и возвращался в родной город, где и изучал жизнь на эти командировочные. Однажды, находясь как бы в Выборге, а на самом деле — в Питере, я изучал жизнь слишком бурно, и командировочные кончились до срока. Куда податься? Тут меня нет, я уехал. Но... пошел все-таки в горком.

— Так ты не в Выборге? — грозно воскликнул инструктор.

— Нет, я не в Выборге... — вздохнул я — Но хотел бы не быть еще и в Киришах!

— Что ты со мной делаешь! — вскричал он... и выписал путевку еще и в Кириши.

В юности я был скромным и больше чем в двух местах одновременно никогда не бывал. Впрочем, если считать еще, что я был и дома, то — получается — в трех.

Один мой друг, молодой писатель, устал от бедности и неопределенности и решил покончить с этим и поступить на службу. Тем более, что и служба была тут же, в Союзе писателей, в отделе дружбы с народами СССР. Что может быть лучше?

Однажды, придя в дом писателей в надежде покушать, я увидел моего друга за столом ресторана с каким-то важным литературным баем, похоже, откуда-то из Средней Азии. Стол ломился, но дружба народов почему-то шла явно со скрипом, выглядели они оба мрачно. Увидев меня, друг кинулся ко мне как к спасителю.

— Слушай! Придумай что-нибудь! Я ему говорю — музей, а он мне — давай бабу! Я ему — в театр, а он мне — бабу! Где я ему бабу возьму? У тебя нет?

Я задумчиво посмотрел на стол.

— В общем — садись. Ешь, пей, но кумекай! Мало ему гарема дома — здесь еще захотел!

Появление мое за столом бай встретил довольно мрачно. Ему, наверное, показалось, что он не приближается к цели, а удаляется от нее. Знал бы он, что это еще только начало!

— У меня нет, — выпив и закусив, шепнул я другу. — Но вот есть Петька, режиссер, у того — точно.

Появление Петьки бай встретил уже довольно злобно, но и Петька оказался не сахар.

— Я художник! — заносчиво произнес он, выпив и закусив. — Есть у меня Фимка, администратор, может быть, у него?

Фимка сообщил, что у него баб нет, но у его друга фотографа — есть.

Бай постепенно терял надежды и силы. За длинным столом сидели исключительно мужики, выпивая и горланя, и, кажется, совершенно забыв, зачем их позвали. Я, как человек добросовестный, пытался напоминать им о главной цели. И вот, в дальнем конце стола, который можно было разглядеть только в бинокль, появилась Она, ради которой было истрачено столько сил, столько съедено и выпито! Особа, впрочем, была вертлявая и довольно противная, но на нашем фоне она усталому баю явно глянулась. Он велел подогнать такси. Все мы устремились за ним, прихватив закуски и выпивку, — не могли же мы бросить его в столь важный момент? Все кончилось довольно быстро: войдя в номер, бай удалился с гостьей в спальню, и сразу же оттуда донесся звук пощечины, и возмущенная особа выскочила из спальни и покинула нас. Бай так и не появился, видимо, прилег отдохнуть, а мы долго еще праздновали дружбу народов, иногда, правда, забывая, за что пьем.

Однажды в Доме творчества в Комарово подрались два писателя-антисемита — и ясное дело, из-за евреев, из-за кого же еще? Один из бойцов утверждал, что евреев нельзя пускать в литературу, а другой — что вообще никуда. Бой был долгим и кровавым. Из номера переместился в холл, из холла — во двор. Все, впрочем, проходя по своим делам, глядели на эту битву века довольно равнодушно. Вот прошел критик Р. и даже зевнул.

— Мы тут за них кровь проливаем, а они нос воротят! — обиделись бойцы.

Ленинградский писатель У., широко известный своими связями с правоохранительными органами, однажды во время писательской поездки в Индию, потрясенный древней культурой, так напился, что потерял паспорт и пришел в аэропорт без него. Индийцы, впрочем, его выпустили: им-то на фиг такое добро? Но как встретит его суровая Родина? Я волновался, а он принял еще стакан и легкомысленно заснул. Тем временем в атмосфере начались какие-то катаклизмы, и нас вместо международного Шереметьева посадили в Домодедово, где вообще тогда не было ни пограничников, ни таможни. Проснувшись, Д. оценил происшедшее и надменно сказал мне:

— Ну?.. Понял, какие у меня связи?

Знаменитый инструктор райкома Б. довольно долго курировал культуру. А знаменит он был тем, что обязанности свои выполнял хорошо, давил крепко, но время от времени дико напивался и почему-то обязательно мочился на водосточную трубу, желательно при скоплении народа и на одной из центральных улиц. Как ни странно, это сходило ему с рук, иногда казалось даже, что его за это повышают. Завотделом журнала — труба — главный редактор киностудии. Труба — и директор филармонии. Труба — и художественный руководитель всемирного фестиваля. И вдруг — труба — и полное падение: даже на прежнюю должность инструктора его не взяли. «В чем же дело? — мучились мы. — Чем же эта труба отличалась от прочих?» — «Видно, нашел трубу, достающую до неба», — предположил критик С.

В зарубежных поездках, несмотря на то, что он довольно сильно хромал, он всегда бежал впереди.

— Глядите, глядите! Это божественно! — восклицал он у очередного шедевра, добежав первым.

Действительно, заграницу он любил страстно, поэтому все относились к нему почти с любовью, хотя он слишком уж увлекался порой.