Читаем Записки врача-гипнотизера онлайн бесплатно

Как-то Анатолий Иоффе сказал:

– Фельетонисты иногда бьют невинных людей.

Фраза прозвучала категорично, и я принял ее на свой счет. Я работал тогда в газете «Вечерний Новосибирск», писал преимущественно фельетоны, к тому же и разговаривали мы в редакции, после опубликования очередного моего критического материала.

– Случаются, конечно, ошибки, – не очень охотно согласился я. – Но все зависит от добросовестности автора. – (Сам-то я верил, что поступаю всегда добросовестно).

Он глянул на меня быстро, понял, наверное, как я истолковал его слова и улыбнулся:

– Не всегда. Может ударить невинного и самый добросовестный журналист. Просто, понимаешь, есть нездоровые люди. Вот тебе пример: человек пишет кляузы во все возможные инстанции – на соседей, продавцов там, домоуправление, сослуживцев… Его выводят в фельетоне как злопыхателя, очернителя, а он просто-напросто болен, у него это маниакальное. Любой опытный психиатр приведет тебе сколько угодно подобных случаев. – И он, помолчав, закончил: – Со словом надо обходиться крайне осторожно.

Этот мимолетный разговор припомнился мне через несколько лет, в 1965 году, когда вышла книга Иоффе «Записки врача-гипнотизера». Я понял, что размышления его о силе слова и об ответственности людей, слово произносящих, а в особенности пишущих, – глубоки, прочувствованы и подкреплены богатым профессиональным опытом.

«…Человеку в иной ситуации достаточно бывает слова, чтобы заболеть…» «…Страшнее удара кастета бывает слово…» «…От слова можно сойти с ума, умереть и от нескольких слов можно стать счастливейшим человеком на свете…»

Вот что я прочел в этой книге в главе «Осторожно! Слово!»

И еще:

«С черствостью, моральной тупостью надо бороться так же, как борются у нас с уличным травматизмом и хулиганством. Травма души – опасная вещь. Бюрократ – это хулиган наизнанку…»

Я знал Анатолия Иоффе много лет, мы были дружны, исходили вместе немало троп на Алтае и в Крыму, переговорили, образно выражаясь, обо всем на свете – и потому я могу утверждать с полной уверенностью: в приведенных выше словах Иоффе сформулировал свое кредо. Кредо гражданина, врача, литератора.

Черствость, тупость, равнодушие, хамство, бюрократизм и носителей всех этих малоприятных качеств, людей, которым, по собственному его выражению, «медведь на душу наступил», он ненавидел яростно. «Они заслуживают сурового наказания, – писал он в тех же «Записках гипнотизера», – к сожалению, не предусмотренного нашим уголовным кодексом».

Да, к сожалению, нельзя привлечь к уголовной ответственности профсоюзного руководителя, грубо отказавшего в путевке на курорт явно больному человеку; продавщицу, которая рявкает на покупателя: «Протри очки – не видишь ценник!»; шутников, что, как в пьесе А. Вампилова «Утиная охота», присылают своему живому приятелю траурный венок на собственные его похороны…

Против всех этих «творцов мелких подлостей» у Иоффе было одно оружие – все то же слово. Потому, наверное, он и избрал в литературе цех, на дверях которого написано: «Юмор и Сатира».

Но слово, особенно слово сатирика, – материал взрывчатый. Иоффе прекрасно понимал это, и врач, психолог постоянно смирял в нем сатирика. Его юмор мягок, сдержан, не бичующий, а врачующий. Хочу быть правильно понятым. Автор этого предисловия сам отдал много лет служению сатире и потому вовсе не собирается призывать своих коллег к разоружению. Более того, автор считает, что «ювеналов бич» рано еще списывать в архив. Просто речь идет об индивидуальных качествах сатирика. Иоффе, о его мироощущении, его приемах, его манере. Так вот, его отличала мягкость.

Некто Футорянский скупает пластинки с классической музыкой и денно и нощно крутит их, чтобы отравить жизнь соседу, не выносящему классики. Утонченное изуверство – не правда ли?

Головотяпы в курортном управлении, перепутав, выдают путевки гипертоникам, неврастеникам, астматикам и пр. в высокогорный спортивный лагерь.

Администраторша гостиницы, рассвирипев на командированного за то лишь, что он позволил себе независимый тон в разговоре с ней, начинает отказывать в местах всем без разбора.

И так далее, и тому подобное – целая галерея подхалимов, глупцов, держиморд, перестраховщиков, прохиндеев.

«Не знаю, что бы я делал с такими людьми!» – это восклицает Иоффе-гражданин в цитировавшейся уже книге.

Но вот Иоффе-литератор берет в руки перо. Люди эти, или, как выражался один из персонажей, «нелюди» – перед ним. Они полностью в его власти. И что же он делает с ними? Он мягко, изящно, я бы даже сказал, сочувственно, высмеивает их. Несчастный Футорянский, оказывается, и сам терпеть не может классической музыки, но у него, видите ли, «кость крепкая». Жертвы головотяпства работников курортного управления возвращаются из спортивного лагеря поздоровевшими и довольными. Командированный все же попадает в гостиницу (при помощи мифической брони профессора Варнакова), и ему «устраивают» такой королевский номер, что жена потом вынуждена «выкупать» его.

Нет, Иоффе не сменяет гнев на милость. Мягкость его подчас убийственна. Но все же убивает он пороки, оставляя носителям их надежду на выздоровление. Врач Иоффе, очевидно, не мог поступить иначе: Гиппократов завет медикам «не вреди» и здесь водил рукой автора.

Очень хорошо, что в книгу, кроме юмористических рассказов, вошли и «Записки врача-гипнотизера». В «Записках» Иоффе, что называется, «открытым текстом» говорит о своих убеждениях, излагает свои взгляды на добро и зло, на благородство и подлость, сражается за Человека в человеке, призывает к гуманности и теплоте во взаимоотношениях («Теплота человеческая – чудесное лекарство. Но ее не продают в аптеке».)

«Записки» помогут читателю лучше понять Иоффе-юмориста, понять, в частности, истоки тонкого, ненавязчивого психологизма его рассказов. Да, многие его юморески являются по сути психологическими этюдами. В других психологизм рассыпан малыми драгоценными крупицами. Разумеется, на двух-трех страничках не достигнешь глубины «Братьев» Карамазовых. Но точная деталь, деталь, подмеченная или придуманная литератором, вооруженным глубоким, профессиональным знанием человеческой души, способна открыть многое.

Детали мне не требуется искать, перелистывая рассказы Иоффе. Я приведу ту, которая много лет назад врезалась мне в память. Вот так описал автор случайного попутчика: «Мимо нашего купе прошел человек в аспидного цвета пижаме. Он нес, прижимая к груди, бутылку кефира и пять бутылок пива». Больше ничего о пассажире не сообщено, но он весь перед нами. Нес бы этот дядя одно только пиво – и мы сказали бы: «А, ну понятно: выпивоха, жизнерадостный «бурдюк». Пошел наливаться». Но столь точная дозировка, эта бутылка диетического кефира рядом с внушительной пивной обоймой – о каких бурях и сомнениях в душе этого человека он говорит, о каких зароках начать новую жизнь с пресловутого понедельника, о каком жалком самообмане!

Такие вот лаконичные черточки, детали, нюансы были излюбленным приемом Иоффе. Громогласному смеху он предпочитал тихую улыбку, стучанию кулаком – укоризненный взгляд.

А между тем, это был очень сильный человек. Сильный физически (спортсмен и тренер, Иоффе владел боксом, хорошо плавал, отлично играл в большой и настольный теннис) и сильный духовно. Когда в расцвете сил (и физических и творческих – ему только исполнилось 36) на него обрушилась неизлечимая болезнь, он сказал:

– Я врач, и поверь – знаю, что такое. И знаю, сколько мне отпущено. Здесь, как говорится, существует «вилка»: от нескольких месяцев до нескольких лет. Постараюсь вытянуть максимум.

Потом были долгие месяцы борьбы с болезнью, не с болезнью собственно – не существует пока еще средства, способного прекратить ее разрушительное действие, – борьбы за жизнь, за «максимум». Он продолжал работать. Сам приговоренный, облегчал страдания других. Люди шли к нему домой, разыскивали в санатории «Чемал» на Алтае, где он проводил летние месяцы. Он никому не отказывал в помощи. А кроме того, писал. Понемногу, но писал новые юмористические рассказы, вел записные книжки, составлял сборник «Часы блаженства». Сборник вышел после его смерти, автор успел только подписать корректуру. У меня хранится дарственный экземпляр этой книжки, но надписана она уже матерью Анатолия Анной Константиновной.

Незадолго до конца он говорил:

– Я ведь почему карабкаюсь? Может, случится чудо. Наука сейчас развивается стремительно – и вдруг где-то на планете найдут способ борьбы с этой болезнью. Найдут завтра, послезавтра, через месяц. Значит, этот месяц стоит прожить.

Это не было слепой верой хватающегося за соломинку. Это было убеждением врача. Задолго до собственной трагедии он писал, ободряя и поддерживая других: «…в наш век в медицине возможны такие драматические случаи: человек умирает или становится инвалидом от болезни, которую через несколько лет вылечивают за короткий срок или вовсе не допускают ее развития. Поэтому, когда скептики с легкой усмешкой говорят о нереальности чего-либо, хочется возразить им: « Сегодня нереально, а через несколько лет может быть вполне реальным…»

Анатолий Иоффе в литературе мало успел сделать. Не стану прибегать к традиционной формуле: сделал мало, да сказал много. Мало – оно и есть мало. Но существует у литературы (если она настоящая литература) счастливое и благодарное для посвятивших себя этому труду свойство. Один, могучий и щедрый талант, застраивает своими «городами» полпланеты. Другой оставляет после себя скромную «улочку». Но, в отличие от реальной улицы, литературную снести невозможно. Вырастут рядом молодые жилмассивы, дворцы, небоскребы, а улочка все равно будет жить. И если прописаны на ней добрые чувства, нестареющие мысли, улыбки и печаль, теплота и благородство – люди придут сюда.

Я верю, что тропка на «улицу» Анатолия Иоффе не зарастет травой.

Николай Самохин

– Внимательно слушайте мой голос! Ваши веки тяжелеют, тяжесть разливается по всему телу! …Все тише, все темнее становится вокруг вас…

Женщина смотрит на блестящий шарик, но не засыпает, хотя я усыпляю ее минут двадцать. Мой голос начинает хрипнуть, на лбу – капли пота, а ей хоть бы что. Я так устал, что с удовольствием сам бы сейчас заснул, а она все так же смотрит не шарик и не засыпает. Больная, наверное, добросовестно старается заснуть, ведь она пришла лечиться ко мне от мучительной болезни, но сон не наступает. Врачи, пришедшие посмотреть на первый в этом городе сеанс гипноза, начинают переглядываться. «Прихвастнул», – наверное, думают они. А мне хочется сказать: «Да нет же, честное слово, у меня получалось раньше! И ведь не каждого можно усыпить!» Все равно неприятно. Я не сдаюсь, хотя дело близится к неприятной развязке.

– Ваша голова словно наливается свинцом, – хрипло говорю я. Это моя вытянутая рука словно налилась свинцом! Она начинает дрожать. Я напрягаю всю силу воли, чтобы руки не опустились. Ой, как нехорошо!

Внезапно веки женщины закрываются, по телу пробегают легкие судороги.

Заснула! Сон неглубокий, но даже такая маленькая победа радует, хотя усыпить – это полдела, главное – вылечить ее гипнозом. Для этого нужно огромное умение, опыт. А откуда они у меня, когда мой врачебный стаж – четыре месяца? Но выход только один: идти вперед, рискуя заблудиться в дремучем лесу человеческой психики. Мало кто может сказать, что знает психику человека, но многие из тех, кто говорит, что знает, глубоко заблуждается.

Однако, в этом городе врачи-гипнотизеры нужны сотням терапевтических, хирургических, кожных больных, не говоря уже о некоторых нервнобольных, которым лечение гипнозом совершенно необходимо.

Получилось так: я был направлен работать кожным врачом на большой металлургический завод, но когда главврач узнал, что я занимался в институте гипнозом, он предложил мне еще работать в кабинете психотерапии (лечения словом и внушением) в городском кожном диспансере.

В жизни не никогда не знаешь точно, что выйдет из дела, которым начал заниматься: или «пшик» или оно оставит след на всей твоей судьбе, войдет в твою плоть и кровь, определит отношение ко многим вещам. Так же бывает, когда знакомишься с людьми: чаще всего не подозреваешь, что получится из нового знакомства.

Начав заниматься гипнозом «по совместительству», я не мог знать, чтó из этого получится. Ведь основной работой было амбулаторное лечение кожных больных. Помню, до начала занятий гипнозом я пережил несколько неприятных недель: работал один, редко имея возможность посоветоваться с опытными товарищами, и вдруг почувствовал, что стою на одном месте: применяю два десятка лекарств в своей практике, шаблонно выписываю пасту Лассара, ляпис и хлористый кальций по столовой ложке три раза в день.

Где же просвет, где же творчество? Может быть, творчество в работе врача – это пустые слова? Больные приходили и уходили, унося одинаковые рецепты. Снова открывается дверь:

– Здравствуйте.

– На что жалуетесь?

Неужели я обречен всю жизнь выписывать хлористый кальций? Когда я выдавливал из себя: «…По столовой ложке три раза в день», – мне становилось неловко. Где же ключ к пониманию болезни?

Выйти из этого тупика мне помогли занятия гипнотерапией. Работа озарилась, наконец, светом осмысленности. Я почувствовал, что надо очень многое понять в человеке, чтобы его вылечить. Я понял, почему иной раз слабое лекарство действует вернее, чем сильное. Мне стало ясно, насколько мало я знаю психологию человека, и я постарался узнать ее больше.

– Следующий! – я стараюсь сделать вид, что для меня это действительно «следующий» – сотый, тысячный больной.

– Скажите, а вы не студент?

– Да нет же, самый настоящий врач!

– А я себе гипнотизера не таким представляла. Правда, вы черный, но больно уж молодые. А потом глаза… Они у вас карие с рыжинкой, а я слышала от людей, что глаза должны быть черными. Как же так?

Гипноз – это такая область, с которой связано несметное число предрассудков и суеверий. Недаром он пришел в науку окольным путем, и до сих пор у многих о нем совершенно неправильное представление. Поверье о том, что глаза у гипнотизера должны быть обязательно черными, – пример одного из множества неверных представлений о гипнозе. Умение гипнотизировать – не удел исключительных личностей, как это пытались внушить людям авантюристы, имевшие благодаря гипнозу немалую наживу. И секрет вовсе не в глазах. Если уж говорить о внешних чертах врача-гипнотизера, то гораздо большее значение имеет его манера держаться, умение подойти к больному, завоевать его доверие. Из внутренних качеств важнее всего, наверное, увлеченность гипнотерапией, желание помочь людям, умение сосредоточиться, упорство. Особая сила воли, которой по поверьям, должен обладать гипнотизер, может больше всего пригодиться ему, чтобы не опускать руки после неудач. Утверждение, что глаза должны быть обязательно черными – плод чьей–то фантазии. Известны отличные гипнотизеры с голубыми, серыми и зелеными глазами.