Читаем Записки синих колосьев (СИ) онлайн бесплатно

========== 1. Встреча на туманном перекрестке ==========

Дорога не вела никуда, да и никакой дороги, по сути, не было — Дзи всего-навсего шел туда, куда глядели глаза и куда заносили ноги.

Миновал пару пустынных и широких сельских улиц, облитых слабым утренним солнцем, потом решил пробраться через давшее цветники рисовое поле. Еще после недолго постоял на перекрестке и, погадав между следующим полем и горами, решился свернуть к горам.

К горам, как его учили с детства, было лучше не приближаться — жили там и Аякаши, и Ёкаи, и старый господин Окимура божился, что даже когда-то своими собственными глазами замечал снующих между деревьев белых Волков. В Волков Дзи верил не особо, с Аякаши на свое счастье не сталкивался, Ёкаев несколько раз встречал и сам, а в горы шел всё равно — куда иначе держать путь, он просто не знал.

Он не торопился, ступал медленно, ботинки то и дело утопали в снегу — намело несильно, но четвертина сяку белой подтаявшей каши лежала ровным выцветшим слоем, на молочно-рисовом полотне тут и там попадались пробивающиеся пересушенные травы, какие-то коряги, обломанные и обгрызенные пни.

Небо незаметно затянули глубокие густые тучи, солнце скрылось, верхний купол приобрел печальный и давящий пепельно-серый цвет — лишь на полосе горизонта горело отражением раннего зимнего заката, да из туч порой вылетали черные-черные крикливые птицы.

Между полуднем и вечером похолодало: к моменту, когда Дзи почти одолел первую вершину, выбравшись на опасный скатывающийся откос с целой грядой трухлявых пней и поваленных друг на друга гагатовых коренастых елей — в воздухе затрещало, на губах выступили корка и бледная кровь, вдыхать сделалось куда тяжелее.

Дзи, одетый в синюю куртку, набитую пухом отстреленных почившим отцом уток, штаны и не подходящие по погоде ботинки, подышал себе на ладони, зализал с глаз намокшие нелепо-светлые космы и, обернувшись за спину, где рассеянно порассматривал прочертившую снег тропинку из неровных следов, вновь остановился, мрачно поднимая лицо на выкорчеванные деревья: идти дальше не хотелось.

Вид леса ему не нравился, над лохматыми верхушками сбилась каркающая воронья стая, на коленной высоте от земли начинал виться, заворачиваясь тонкими лентами, полупрозрачный серый туман.

От леса же — того, который свалить еще не успели — веяло безумным, диким и не поддающимся ни одному определению влажно-хрустким холодом. Не таким, что приходил с заходом стеклянного январского солнца, а каким-то…

Иным.

От которого обыкновенный человек подсознательно да инстинктивно старался держаться подальше.

Дзи успел без причины и смысла вспомнить, как совсем недавно беззаботно посиживал на крытой бамбуком и рисовым стеблем крыше теплой летней веранды, выкуривая чадящую трубку, и подумать, что идти сюда все-таки не следовало: шансов повстречать здесь живого человека практически не существовало, а вот кое-кого другого, свидание с кем хрипело в ямочку между лопаток предсказанной обреченностью…

Додумать, правда, он так или иначе не успел: выше, между мощных оскаленных стволов, что-то проскользнуло, метнулось туда и сюда и — раньше, чем Дзи успел происходящее в должной мере осознать — выбрело, не таясь, наружу, оказавшись…

Далеко не человеком, нет.

Дзи хватило нескольких беглых секунд, чтобы определить: тот, кто стоял перед ним, наблюдая через прорези плотно повязанной поверх лица остроносой лисьей маски, был самым настоящим Ёкаем — может, Кицунэ, может, еще кем-нибудь. Дзи, в отличие от семьи, соседей, бывших друзей и бывших одноклассников, в тех, кто жил с ними рядом, но за Чертой, намеренно старался не разбираться.

Ёкай же — черно-рыжий, как язычок огня на закинутой в костер ветке — кутался в какое-то мешковато-колокольное тряпье, смутно напоминающее не то кимоно, не то распотрошенное облысевшее мино; плечи его покрывала более короткая, топорщащаяся дыбом накидка из просушенной и неаккуратно перевязанной дикой соломы, босые ноги стояли на снегу в холодных деревянных гэта, а из-за левого бедра выглядывали хвосты.

Ровно три рыжих, с белыми кончиками, лисьих хвоста.

Глаза, которых Дзи со своего места просто не мог разглядеть, и которые Ёкай, как и водится, прятал, тем не менее светились в узких-узких проделанных прорезях, намертво к себе привораживая — словно две восковые свечки в полутемном безлюдном храме…

И только потом Дзи, так и не сумевший испытать страха, заметил последнее, что заметить, наверное, стоило прежде всего: ожерелье из мертвых толстых крыс, висящее у Ёкая на шее да на длинной палке, перекинутой через плечо, и ожерелье из крыс пока живых, приподнявшихся на задние лапы и странным поганочным кольцом окруживших не проваливающиеся в снегу бледные стопы.

Возможно, ему следовало что-то сказать. Возможно, не следовало — Дзи понятия не имел, как повести себя с тем, кто принадлежал вроде бы и этой, а вроде бы и совершенно чужой стороне.

Еще спустя дюжину секунд в ушах с промозглой точностью прозвучало прочитанное накануне пророчество, линия рта потянулась уголками книзу, под одеждой отдалось красной зимней тоской, и Ёкай, видящий его так же хорошо, как и он — его, помявшись в своем маленьком крысином солнце, проделал навстречу пять или шесть удивительно легких шажков и — угловато и резко, как переломанное пополам деревце — спросил:

— Что?.. Ты расстроен, что увидел меня?

Вопроса такого Дзи не ждал, с собирающейся обвалом паникой думал, что надо не тянуть и как можно правдивее — помнил, что лгать Ёкаям нельзя — ответить, а сам стоял уже почти по колено в снегу и, прекращая осознавать, где заканчивается, а где начинается новая старая реальность, смотрел и смотрел, как в приставленной к лицу лисьей пасти тревожится между внезапно прочертившихся острых клыков розовый язык — тоже острый и звериный.

Надо было ответить, а он не отвечал: смотрел, смотрел и смотрел, и Ёкай, эту заминку трактующий по-своему, странным образом схмурил брови, которых на маске не было тоже, и, повторно оскалив клыки, проговорил:

— Ну? Что молчишь? Так я права? Ты действительно ожидал найти кого-то иного? Только ума не приложу, кого — так высоко вы, люди, обычно не забираетесь…

Следом за языком и клыками в голову ветреным порывом ворвалось снова нежданное «я права», лис обернулся, поменяв интонацию и краски, лисицей, и только когда эта самая лисица, оскорбившись на молчание, с едва уловимым шипением отступила назад, недовольно шевеля кончиком одного из хвостов, Дзи, кое-как заставив себя встрепенуться, бестолково и сбито пробормотал:

— Нет, я… никого не ждал и никого не искал, поэтому правды твоей тут нет.

Лисица посмотрела на него с тенью быстро растворившегося сомнения, шевельнула вторым хвостом, задела лопаточкой языка клыки.

Прозвучав недоверчиво, раздосадованно, спросила:

— Тогда почему ты расстроен? Я — Кейко. И я редко кому показываюсь на глаза. А тебе — показалась.

Дзи был человеком, и человек внутри Дзи отчаянно захотел задать этот очевидный детский вопрос, но с трудом сдержался, закусил губы, попытался ответить сначала сам.

Наново пропустил через сердце и кости смешанное летнее воспоминание о бамбуковой крыше и уходящем к розовому окоему терпкому дыму и, держа перед глазами шелестящее дикими колосьями поле, разгорающееся среди однобоко-желтого — пугающе-синим, мягко, беспокойно, смиренно и вместе с тем горько сказал:

— Потому что мой шанс вернуться к прежней жизни зависел от того, кого я первым повстречаю на своем пути, Кейко. Если бы этим первым был такой же обыкновенный человек, как и я, то… Но им стала ты. И теперь я уже никогда, полагаю, не смогу возвратиться домой.

Босоногая лисица, окруженная ожерельем из заинтересованно двигающих усами крыс, постояла немного молча, шевельнула третьим хвостом и, так же угловато и резко отвернувшись, легко и призрачно зашагала в гору, уже на ходу протянув в пустоту руку да выдохнув безэмоциональное, тихое:

— Идём. Расскажешь мне об этом где-нибудь в другом месте. Мне не по себе так долго находиться тут. Слишком уж близко… к людям…

Снег под её ногам и под лапками надутых пятнистых грызунов, оставаясь поблескивать крошевной белой манкой, всё так же не приминался.

颪

Навесной обломок скалы, воткнутый кем-то или чем-то в землю или выросший из нее, как ухо огромного окаменелого Рю, покрывала бархаченая, похожая на сгнивший хлопок малахитовая трава. У подножия росла, заостряясь концами кверху, трава другая — густая и вайдовая, рядом расползлась пустующая прогалина, тронутая разноцветным мхом, а над скалой, застыв мертво и бездвижно, стояли деревья.

Кейко, доведшая его до этого места, вдруг сбавила ход, словно призадумалась, пошевелила сразу тремя хвостами, а потом и вовсе остановилась, едва уловимо перебрав пальцами пустоту: вероятно, предлагала то ли здесь и остаться, то ли просто сделать привал, и Дзи, не став ничего спрашивать, послушно остановился тоже, рассеянно и удивленно вглядываясь в ползающий за гранью новой горы туман — рожденный, должно быть, на само́м Воющем Болоте.

Куда иначе идти и что делать — он не имел понятия, плоть дышала поражающим безразличием к своей дальнейшей судьбе, а потому за Ёкая он держался крепко, воспринимая единственным уцелевшим маятником: поглядел на нее вопросительно, оказался без слов услышан, получил утвердительный кивок и, сбросив под скалой небольшой, но туго набитый рюкзак, направился к клубящемуся обрыву, раздвигая руками шелестящую мокрую траву.

— Аккуратнее, — послышалось вслед. — Такому, как ты, оттуда очень легко упасть.

Дзи, вымученно да криво улыбнувшись, согласился — на ловкость, которой никогда не обладал, он и не претендовал, да и Ёкаи, помнится, привыкли говорить исключительно правду.

Происходящее с поразительной беззаботностью укладывалось в голове: словно Дзи и не был тем, кто провел всю жизнь за городом да в благоустроенном отцовском доме, а бегал заместо этого по лесам, успев насмотреться того, что люди его возраста пренебрежительно называли байками.

Трава ощущалась плотнее той травы, с которой Дзи сталкивался прежде — гнулась плохо, да и не столько гнулась, сколько предпочитала его движения обтекать, сонно пропуская вперед, — на язык оседал погорелый привкус позабытой осенней нежности; вдалеке, не в небе и не на земле, попеременно вспыхивали крохотные сверкающие серебряники, похожие на подвешенные за ниточку монетки.

С той, конечно, разницей, что на макушке одержимой призраками горы вешать монетки вряд ли имел глупость да храбрость хоть кто-нибудь.

Дзи, размышляя так, прошел еще пару десятков шагов и — от греха подальше — остановился: чувствовал стопами, что твердая почва продолжается, хоть и идет насыпями да осыпями вниз, но рисковать не стал: тумана неуловимо прибавилось, вылез из всех щелей и перекинулся в дурачащий валовый чад, над головой забесновались до этого спящие ветки с матово-черной листвой. Сверху, из-за пелены всё того же тумана, лились, рассекая темно-серое — белесо-голубым, похожие на солнечные лучи, в свете которых выше и ниже бродила невесомая бестелесная пыльца.

Дзи поглубже втянул воздух, распробовав сильный запах воды и сырой влаги. Прищурился, внимательнее посмотрел под ноги: увидел, как там, в прорезях полированной гибкой растительности, ветвились далеко забравшиеся древесные корни, а под корнями застыли чьи-то следы — огромные, пятипалые, с похожими на собачьи подушечками.

Расстояние между каждой парой пролегало здоровое — собаки так могли перемещаться только с разгону да необъяснимым необъятным прыжком, — почва проваливалась глубоко, узор когтей образовывал продавленные шпильные лунки, и Дзи, долго-долго на те смотря, присел на корточки, потрогал намокший песчаный грунт пальцами и, припомнив кое-что, с неизвестно откуда взявшимся детским восторгом спросил, уверенный, что Кейко его обязательно услышит:

— А что насчет Волков?

Ёкай и правда услышала — тут же, неизвестно откуда взявшись, выросла за спиной и, с тихим-тихим колокольчиковым звоночком склонив лисье лицо, обычным голосом без голоса переспросила:

— Каких волков?

— Ну, этих… — Дзи покопался в памяти, пытаясь припомнить постоянно ускользающее название, но не преуспел: наверное, стоило в свое время интересоваться всем этим чуть больше, но теперь уже было поздно. Так что он пристальнее изучил след, растер взятую с того землю на ладони и не без благоговения пояснил, надеясь, что лисица поймет: — О которых у нас ходит столько легенд. Белых. Белых Волках. Рассказывают, что они могли превращаться в людей так, чтобы люди не заметили разницы, и жить среди них полноценной жизнью. Да и не только в людей — практически всё, что существует вокруг, могло на самом деле быть Волком: дерево там, гора, ручей, конь на выпасе, рисовый стебель… Знаешь таких?

Восторга в нем было и правда много, и Кейко, кажется, тот не понравился, хоть Дзи и понятия не имел, откуда и с чего это взял.

Выражение ее не изменилось, язык привычно уже скользнул по клыкам, кончик второго хвоста, будто не у лисицы, а у кошки, нервно мазнул из стороны в сторону.

Голос, когда Ёкай заговорила, не изменился тоже — остался таким же ничего не выражающим, как и все разы до:

— И знаю, и нет.

Дзи подумалось, что вопрос он свой задал, вероятно, зря, и тему лучше было бы не продолжать — от Кейко продолжало веять наэлектризованной кошкиной шерстью, — но не продолжить он, к собственному испугу, не смог, припоздало начиная осознавать, сколько ответов на заветные детские вопросы крылось здесь, в иносторонних лесах Камикавы:

— И знаешь, и нет…? Как это? — наивно пролепетал он.

Сквозь прорези на маске вновь просквозили яркие свечные огоньки. Потом, будто ветер задул, исчезли.

Ёкай неопределенный временной промежуток смотрела на него, на пищащие и визжащие на черных древесных ветках гнезда, такие красные, что казались сплетенными из листьев самого пламени. После же, приподняв хвосты да обхватив те показавшимися из-под широких рукавов руками — бледными, человечьими, тонкими, — с чем-то непередаваемо разочарованным притиснув те к животу, объяснила:

— Оками здесь когда-то жили. А потом ушли. Давно ушли. Когда вы начали повсюду строить свои дома и пробираться в наши леса. Я даже не встречала их никогда: они пропали до того, как я появилась на свет. А я появилась на свет задолго до того, как появился ты и почти все поколения твоей семьи. Так что да. Это было давно… Нет их тут больше.

Дзи, помолчав, кивнул, не зная, расстроен на самом деле или нет. Повторно поглазел на отпечатавшийся в земле след, решив допросов не продолжать и не пытаться вызнать, что же тогда за тварь здесь бродила, если не была ни Волком, ни, скорее всего, Лисой, а лапы имела похожие. Только какие-то ненормально матерые.

Подумал, что господин Окимура-то, получается, тот еще лжец, хоть примерно таким его и считала практически вся деревня, кроме совсем несмышленых детей. Прислушался к странному незнакомому звону, доносящемуся из-за другой стороны ороговевшего липкого тумана — похоже было на поющий лай справляемой лисьей свадьбы и на шелест прибрежной воды, бьющейся о сточенный тальник.