Читаем Записки еврея онлайн бесплатно

Мн? уже сорокъ л?тъ. Жизнь моя не наполнена т?ми романическими неожиданностями, которыя бросаютъ читателя въ жаръ и холодъ. Напротивъ того, она очень проста и мелка. За вс?мъ т?мъ, еслибы я влад?лъ даромъ слова присяжнаго разсказчика, она могла бы заинтересовать, если не всякаго читателя, то, покрайней м?р?, еврейскую читающую публику. Какъ иногда одна капля воды представляетъ вооруженному глазу натуралиста ц?лый микрокозмъ для наблюденій, такъ и узкая тропинка, по которой протащилъ я красную половину своей разнообразной жизни, вм?щаетъ въ себ? зам?чательн?йшія стороны еврейской общественной и религіозной жизни посл?днихъ четырехъ десятил?тій, съ ея прямыми и косвенными вліяніями на жизнь каждаго отд?льнаго еврея. Еслибы удалось мн? облечь все то, что я вид?лъ и перечувствовалъ въ теченіе моей жизни, въ соотв?тствующую форму слова, то мои собратія по в?р? живо сознали бы тотъ особаго рода кошмаръ, который душилъ тяжело спавшій духъ еврея, — кошмаръ, который лишалъ даже возможности облегчить грудь крикомъ или движеніемъ. Но повторяю: я считаю свой трудъ лишь первымъ и можетъ быть очень слабымъ шагомъ на томъ пути пробужденія сознанія, который долженъ привести евреевъ къ новой жизни, соотв?ствующей разумной природ? челов?ка.

Я сказалъ выше, что мн? наступилъ нын? уже сороковой годъ. Добросов?стность разсказчика, однакожъ, не позволяетъ мн? подтвердить это съ достов?рностью, по неим?нію къ тому фактовъ. Съ среднев?ковыхъ временъ еще, евреи привыкли смотр?ть на жизнь, какъ на пытку, а на смерть, какъ на спасительницу т?ла отъ поруганій, а души — отъ смертныхъ гр?ховъ. Рожденіе у евреевъ совс?мъ не считалось такимъ радостнымъ событіемъ, чтобы о немъ помнить. Смерть и похороны семейныхъ членовъ гораздо счастлив?е въ этомъ отношеніи. Этимъ и объясняется то обстоятельство, что у евреевъ празднуются не дни рожденія, а дни похоронъ, хотя и самымъ грустнымъ образомъ[1]. Да и чему радоваться при рожденіи на св?тъ новаго страдальца?

Единственный фактъ для опред?ленія моихъ л?тъ — это мой паспортъ; но онъ, сколько мн? изв?стно, такъ же неточенъ, какъ и его прим?ты, нарисованныя воображеніемъ секретаря думы. Я помню ц?лую эпоху въ моей жизни, въ которую секретарь думы называлъ мои глаза пивными, собственно по особенной его любви къ пиву. Лишь по смерти этого добраго секретаря, глаза мои были пожалованы въ каріе, и то, кажется, потому, что новый секретарь питалъ особенное уваженіе къ карему цв?ту своихъ лошадей. Л?та мои, по метрическимъ отм?ткамъ, то стояли на одномъ пункт?, то подвергались приливу и отливу, смотря по обстоятельствамъ. До записки меня въ ревизскую сказку, я долгое время совс?мъ еще не родился[2], а существовалъ не въ зачетъ. Потомъ, долгое время считался груднымъ ребенкомъ. Когда мн? наступилъ, по вычисленію моей матери, пятнадцатый годъ, и когда мои родители начали серьезно задумываться, какъ бы скор?е покончить съ моей холостой жизнью, я вдругъ выросъ по метрическимъ книгамъ до восемнадцати л?тъ[3]. Совершеннол?тіе мое, однакожъ, продолжалось не бол?е полугода посл? женитьба, потому что рекрутскую повинность начали отбывать по числу совершеннол?тнихъ членовъ семейства. Было необходимо толкнуть меня назадъ, и я вдругъ опять сд?лался шестнадцатил?тнимъ. Въ этомъ возраст? я оставался около двухъ л?тъ. Въ промежутк? этого времени большое семейство наше разбилось на н?сколько маленькихъ семействъ[4], и рекрутская очередь отдалилась отъ насъ опять на н?сколько л?тъ. Любовь моихъ родителей заставила сд?лать новый и посл?дній скачокъ, и вотъ я внезапно выросъ до двадцати-двухъ л?тъ. «Еще н?сколько л?тъ, и мой Сруликъ не годится уже въ солдаты!» воскликнула моя мать, прижимая меня къ сердцу, и я вполн? сочувствовалъ ея радости.

Когда отецъ мой женился на моей матери, онъ былъ молодымъ вдовцомъ посл? первой жены, съ которой развелся. Отецъ мой остался круглымъ сиротой въ самомъ раннемъ возраст? д?тства. Отецъ и мать его скончались отъ холеры, оба почти въ одинъ и тотъ же день. Утверждали, что бабушка моя умерла не отъ холеры, а отъ любви къ мужу, котораго не могла пережить, но такъ-какъ у старосв?тскихъ евреевъ, особенно хасидимской секты[5], любви, даже въ законномъ смысл?, не полагается (любовь есть увлеченіе, и увлеченіе абсолютно т?лесное, а сл?довательно — постыдное, недостойное каббалистки), то д?ло и было свалено на холеру. Отецъ мой былъ принять въ дои богатаго и безд?тнаго дяди, гд? онъ и получилъ свое воспитаніе.

Въ тогдашнее время, особенно въ литовскихъ и польскихъ городахъ и посадахъ, вс? евреи учились по одному образцу. Вс? одинаково проходили несвязную систему ученія еврейскихъ меламедовъ[6]. Вс?хъ одинаково заставши ломать голову надъ кудрявыми коментаріями, не понимая общаго смысла текста[7]. Вс?мъ одинаково преподавался талмудъ, для пониманія котораго способны только р?дкія натуры. Вс? одинаково напитывались наукой при помощи толчковъ и пинковъ.

Сказать какому-нибудь отцу, что его хилый золотушной сынишка не рожденъ для пониманія тонкостей талмудейскаго ученія, значило его осрамить и лишиться его милостей навсегда. Какому же меламеду могла придти охота подвергнуться такой непримиримой вражд?? Поэтому меламеды, терзая несчастныхъ учениковъ въ ст?нахъ хедера, аттестовывали ихъ предъ родителями съ самой лучшей стороны. А изъ этого выходило, что родители благодарили меламедовъ, а меламеды, оставаясь довольны родителями, раздавали ученикамъ-мученикамъ двойную порцію побоевъ, чтобы выжать изъ нихъ что-нибудь. Путаница эта продолжалась очень долго, и изъ-подъ колотушекъ выдвигалось новое покол?ніе, истощенное т?ломъ, робкое, пугливое, забитое, съ совершенной пустотой въ голов? и сердц?.

Отецъ мой былъ исключеніемъ между своими сотоварищами по хедеру. Одаренный отъ природы способностью быстраго пониманія, порядочной памятью и терп?ніемъ, онъ въ восьмил?тнемъ уже возраст? удивлялъ вс?хъ еврейскихъ ученыхъ городка Р. неимов?рными усп?хами въ изученіи талмуда. Къ одиннадцати годамъ, курсъ его ученія былъ совершенно оконченъ, такъ что онъ былъ въ состояніи вступать въ диспутъ со вс?ми знаменитостями ученаго міра города, и одерживать надъ ними поб?д?.

Такой феноменъ не могъ оставаться долго въ безв?стности. Богатый дядя, у котораго онъ воспитывался, гордился имъ и позаботился о немъ, какъ о родномъ сын?. Сл?дствіемъ было то, что моего б?днаго отца — въ дв?надцать л?тъ женили на дочери знаменит?йшаго и б?дн?йшаго раввина во всей губерніи.

О т?лесныхъ и душевныхъ качествахъ первой супруги моего отца исторія умалчиваетъ; изв?стно только, что отецъ мой, не вид?въ назначенной ему спутницы жизни до втораго дня свадьбы[8], нашелъ ее, при дневномъ св?т?, не слишкомъ соблазнительною. Спустя н?которое время, онъ не могъ скрыть своего горя и невольно высказался одному изъ своихъ. друзей, принадлежавшему хасидимской школ?. Въ отв?тъ онъ получилъ сл?дующій выговоръ въ свое ут?шеніе:

— Смотри, Зельманъ! Ты поддаешься вліянію діавола-искусителя. Ты ропщешь на Бога, именно за то, за что истинный служитель Его долженъ бы благодарить и восхвалять. Будь твоя жена красив?е и привлекательн?е, она отвлекала бы тебя отъ. молитвы и благочестиваго служенія, а съ такою женою, какъ твоя, ты можешь остаться чистымъ душою и т?ломъ.

Посл? такого отв?та, отецъ мой твердо р?шился таить свое горе отъ вс?хъ. Между т?мъ, богатый дядя его, единственная поддержка его существованія, лопнулъ на какихъ-то подрядахъ, и, въ довершеніе горя, умеръ, не оставивъ ничего, кром? неоплатныхъ долговъ и казенныхъ взысканій. Необходимо было серьезно подумать о средствахъ къ жизни, т?мъ бол?е, что Богъ благословилъ уже отца моего дочерью. Отецъ мой ни къ чему не былъ приспособленъ, кром? преподаванія талмудейской мудрости. И вотъ, онъ въ пятнадцать л?тъ сд?лался меламедомъ

Сколько я могъ заключить изъ разсказовъ отца, профессія эта ему очень надо?ла. Эта была в?чная возня съ учениками, которые были гораздо старше учителя, и не уважали его по той простой причин?, что не боялись его физической способности отпускать назидательныя пощечины. Онъ ясно вид?лъ всю безплодность своихъ трудовъ и грубость умственныхъ способностей своихъ почти бородатыхъ уже питомцевъ. Въ домашнемъ быту онъ терп?лъ крайнюю б?дность. Въ жен? онъ встр?тилъ сварливую и в?чно воркующую голубку съ ястребинымъ клювомъ. Одно развлеченіе заключалось въ талмудейскомъ ученіи, которому онъ и предался всей душой. Но все не прочно подъ луною. Однажды, порывшись въ скудной библіотек?, насл?дованной имъ отъ покойнаго дяди, онъ нечаянно наткнулся на книгу Маймонида[9], и хотя по уставу хасидизма книга эта считается запрещенною, но отецъ не могъ преодол?ть любопытства, и унесъ книгу тайкомъ въ свой хедеръ.

Незам?тнымъ образомъ даръ мышленія, спавшій въ немъ, какъ казалось, непробуднымъ сномъ, пробудился, и мало по малу различныя сомн?нія выростали въ голов?. Но въ книг? Маймонида все-таки многое оставалось недоступнымъ отцу моему, и требовались хоть первоначальныя, поверхностныя познанія въ математик? и астрономіи, то-есть въ такихъ наукахъ, которыя были знакомы отцу моему по одному лишь еврейскому ихъ названію. И вотъ, онъ твердо р?шился познакомиться съ этими предметами, на сколько возможно будетъ.

Чтобы не предаваться слишкомъ большимъ подробностямъ, я вкратц? скажу, что посл? неимов?рныхъ трудовъ и удачныхъ случайностей, отцу моему посчастливилось достать старинныя еврейскія книги по части математики и астрономіи, и онъ на изученіе ихъ бросился съ невыразимою жадностью.

Онъ постигъ, что солнце восходитъ и заходитъ не для одного опред?ленія часа молитвы, что луна всплываетъ на горизонт? не для того только, чтобы къ ней подпрыгивать[10], что челов?ческая голова создана не для одной ермолки. Новый рядъ идей, родившихся въ его голов?, поглотилъ вс? его способности; новый яркій св?тъ, озарившій его умъ, придалъ блескъ окружающей его грязноватой обстановк?. Ученики перестали ему казаться глупыми, а домашній бытъ — горькимъ. Въ немъ создавался новый міръ, и онъ вс?ми чувствами и вс?мъ чутьемъ души прислушивался въ процессу собственнаго возрожденія.

Недолго однакожь суждено было б?дному отцу моему блаженствовать. Внутренніе помыслы челов?ка невольно вырываются по временамъ наружу и разрываютъ плотину внутренней замкнутости, какъ бы кр?пка она ни была. Въ диспутахъ моего отца вырывались иногда такія мысли и выраженія, которыя были совершенно чужды талмудейскому и хасидимскому ученіямъ. Даже съ своими учениками онъ при удобныхъ случаяхъ отдалялся отъ прямаго предмета преподаванія, и объяснялъ имъ значеніе и законы новолунія, причины затм?ній[11] и тому подобное. Въ своемъ забытьи, онъ не зам?чалъ той пропасти, которая образовалась мало по малу вокругъ него; не зам?чалъ возраставшей холодности своихъ прежнихъ друзей, и подозрительныхъ пріемовъ родителей своихъ учениковъ, число которыхъ съ каждымъ днемъ уменьшалось подъ различными предлогами. Онъ уже тайно обвинялся въ эпикуреизм?,[12] и катастрофа подкрадывалась къ нему все ближе и ближе.

Въ одну изъ пятницъ, вдругъ самымъ неожиданнымъ образомъ, притащился на одноколк? тесть отца моего, знаменитый раввинъ города X. Раввинъ этотъ родился, учился, достигъ высокаго сана и состар?лся въ родной нор?, вы?зжая изъ своего городка всего раза два въ теченіе семидесяти л?тъ жизни, и то въ самыхъ торжественныхъ случаяхъ. Въ этомъ дряхломъ фанатик? содержалось бол?е стоицизма и пренебреженія къ жизни, ч?мъ въ ц?лой дюжин? самыхъ сумасбродныхъ факировъ. Его внезапный прі?здъ, натуральнымъ образомъ, возбудилъ много толковъ въ городк? Р. Посл? холоднаго, истинно-раввинскаго прив?тствія, гость, не сообщая никому о ц?ли своего пос?щенія, отправился въ баню. Возвратившись оттуда раскрасн?вшимся донельзя, съ пейсами и бородою, похожими на мочалки, онъ, не говоря ни слова, переод?лся въ субботнее платье и поб?жалъ въ синагогу[13]. Ц?лый вечеръ зат?мъ и весь день субботній онъ такъ былъ поглощенъ различными религіозными обрядами[14], такъ былъ погруженъ двойною своей душою[15] въ небесныя созерцанія, что отцу моему р?шительно не было возможности подступить къ нему съ разспросами. Да и было бы напрасно его разспрашивать: этотъ святой по субботамъ даже не разговаривалъ о житейскихъ вздорахъ и вообще не выражался будничнымъ языкомъ[16]. Т?мъ не мен?е отецъ мой не могъ не зам?тить какой-то скрытой перем?ны въ обращеніи дражайшей своей половины, и какой-то холодной злобы со стороны святаго тестя, выражавшейся въ частыхъ косвенныхъ взглядахъ и мурлыканіи.

Насталъ часъ таинственной трапезы[17], посл?дней въ день субботный. Къ прі?зжему гостю собрались вс? знаменитости кагала города Р. и вс? ученые хасидимы. Съ нетерп?ніемъ ожидали пропов?ди знаменитаго прі?зжаго,[18] но къ удивленію общества, раввинъ упорно молчалъ.

Одинъ изъ собранія не вытерп?лъ и съ робостью обратился въ раввину.

— Раби! мы вс?, сколько вы насъ видите, собрались удостоиться вашего прив?тствія, и им?ть счастіе услышать одну изъ пропов?дей вашихъ, которыя такъ знамениты между д?тьми Израиля. Наши уши не пропустятъ ни одного изъ драгоц?нныхъ словъ великой Торы.

Не скоро посл?довалъ отв?тъ. Наконецъ, раби отнялъ руку, которая упиралась о его широкій лобъ, и сдвинулъ соболью шапку на затылокъ.

— Братья мои, д?ти Израиля! мой духъ помраченъ, моя душа покрыта пепломъ скорби. Я скорблю за святую в?ру праотцевъ нашихъ. Гн?ва божьяго дрожу я за себя и за васъ, д?ти мои. Между нами эпикуреецъ, нечестивецъ, союзникъ діавола. Ангелы св?та уб?гаютъ его! Сторонитесь, уб?гайте и вы его! онъ оскверняетъ насъ, онъ дышетъ заразой, какъ моровая язва.

При этомъ возглас? все общество взволновалось и невольно отшатнулось, полагая увид?ть какой-нибудь призракъ бродячей души проклятаго гр?шника.

— Раби Кельманъ, раби Цудекъ, раби Мееръ! продолжалъ старикъ: — укажите д?тямъ Израиля этого зачумленнаго эпикурейца, какъ вы указали мн? его вашимъ благочестивымъ письмомъ, за которое да благословитъ васъ Господь.

Въ одно мгновеніе, какъ бы по команд?, три правыя руки сомнительной опрятности, принадлежащія тремъ доносчикамъ, приц?лились прямо въ лобъ б?днаго моего отца.