Читаем Записки онлайн бесплатно
С тех пор, как мне минуло шестьдесят лет, меня все чаще стали спрашивать: когда же вы расскажите нам о своей жизни?
Сначала это меня коробило; неужели я настолько стар, что пора уже писать мемуары?
Все впечатления, связанные с прошлым таились у меня где-то в подсознании. Я очень крепко врос корнями в прошлое, но эти корни питали и укрепляли меня, независимо от моего сознания. Прошлое и настоящее кружились, перемещаясь словно диски, отыскивающие единый центр. Причем, один вращался равномерно, ось его проходила как раз посредине, и это было прошлое, которое, как мне казалось, я вижу с предельной ясностью, но настоящее вращалось гораздо быстрее прошлого, как бы вокруг иного центра, и с этим ничего нельзя было поделать.
Говорят, хочешь до старости быть молодым — начинай писать! В конце прошлого тысячелетия мне часто говорили: вы выглядите моложе ваших лет!
Это ощущение неугасшей молодости поддерживалось во мне затянувшейся возней с минувшим прошлым. Я так старательно затягивал в настоящее уютные переулки своего детства, гулкие бакинские дворы моей юности, звонкие джазовые ансамбли зрелого возраста и все милые мне образы, что сам того не замечая, существовал в каком-то искусственном двойном бытии, где, сквозь размытые контуры сегодняшнего, резко и отчетливо проступали черты прошлого. Так обычно бывает, когда на один и тот же кадрик фотопленки по ошибке сделаешь две экспозиции.
Почти все мои первые рассказы 2000 года — это автобиографические осколки — идеализированные портреты самого себя. Я жил в этом призрачном мире, принимая его за действительный; жил горячо, заинтересованно — былыми отношениями, увлечениями, обидами, радостями, не позволяя себе стать пожилым. Иногда мне даже казалось, что этот иллюзорный мир совпадает с молодым миром сегодняшнего дня, но скоро я убедился, что мои писания, как и я сам, представляют интерес лишь для моих седеющих сверстников, а для «теперешних» я стал ископаемым, а песни мои — чем-то вроде забытых мелодий шестидесятых.
Кстати именно в шестидесятые годы прошлого столетия 1967 год по насыщенности событиями был одним из знаменательных в моей жизни после 1965 года, когда я женился и переехал в Москву. Забавное учреждение — брак! Что только не врывается вместе с ним в жизнь человека — целый новый мир! А в сущности ничего нового не случилось; все было заранее распределено и установлено, вплоть до того, как должны стоять супружеские постели. В сотнях тысяч столичных квартир они стояли совершенно одинаково, именно так, как у нас, и можно было, взглянув на часы, с уверенностью сказать: вот сейчас на них спят!
Выходило вроде поездки в бутафорском поезде, кажется будто мчишься вперед, на самом же деле стоишь на месте, а мимо тебя несутся ландшафты и города, изображенные на холсте.
А знаменательные события 1967 года начались с того, что в сентябре, возвращаясь с работы домой, я купил себе в Орликовом переулке зимние югославские ботинки, причем на натуральном меху. Жена встретила меня подозрительно игриво и приветливо:
— Ты задержался на работе?
— Нет, в магазине. У меня новость — я наконец купил себе ботинки о которых мечтал.
— Поздравляю! Ты знаешь у меня не менее приятная новость, но более емкая.
— Какая же?
— Мы вступаем в кооператив!
— В какой кооператив?
— В жилищно-строительный.
— И где?
— Прямо у ипподрома на Беговой улице студия документальных фильмов начинает строительство четырнадцатиэтажной кирпичной башни. Моей подруге Ире Стрельцовой с большим трудом удалось нас в нее протолкнуть.
— А сколько будет стоить это удовольствие?
— 5400 — общая стоимость, а 3300 — первый взнос.
— И где мы возьмем такие деньги?
— Одолжим!
— А как будем возвращать?
— Как все!
В коридоре нашей веселой коммуналки раздался телефонный звонок прервавший беседу… выбегаю… Звонит мой приятель Саша Салтанов:
— Александр Вазгенович! Есть серьезный разговор; может приедешь, или разберемся по телефону?
— Дорогой Саша! Выкладывай по аппарату, я сверхсерьезно настроен.
— Так вот, слушай Вазгеныч! После того, как мы расстались с тобой, проработав год в незабываемом «Моспромпроекте», я устроился начальником ОКСа в страшно засекреченном почтовом ящике. А сейчас на нашем передовом предприятии остро встал вопрос об организации отдела технической эстетики.
— И кому ты думаешь поручили эту организацию?
— Твоему верному слуге; а я мгновенно вспомнил о друге. И даже опередив события, без твоей визы, отрекомендовал руководству Вас, как талантливейшего архитектора, выдающегося дизайнера, незаурядного руководителя и сверхсерьезного человека.
— Спасибо тебе Саша! А чем я буду заниматься?
— Интерьеры, дизайн ширпотреба, промграфика. Один начальник, один заместитель и семь-восемь сотрудников. Набирать будешь всех сам, на свой вкус, хоть из Строгановки, кстати она под боком.
— А сколько будешь платить?
— Рублей 270-280 ежемесячно, вместе с прогрессивкой. Кстати, я получаю столько же; сможешь выторговать больше — на здоровье!
— Александр Соломонович! Спасибо тебе большое за внимание! Я подумаю…
— Вазгеныч! Только не растягивай, дело горящее; дня два-три хватит?
— Вполне. Единственное, что смущает меня — это «почтовый ящик»: палочная дисциплина, слежка, прослушивание, за рубеж не выедешь…
— Извини, а как часто выезжал ты за кордон?
— Ты прав! Никогда! Но одно то чувство, что я в любой момент могу это себе позволить…
— Александр Вазгенович, слушай меня внимательно! Живет себе человек, и жизнь изредка, как бы случайно, не заботясь о нем, подбрасывает на его пути какие-то выигрышные для будущего ситуации. Умный их видит и использует. А другой, не заметив, проходит мимо. Не упускай свой шанс! Думай! Не разочаровывай меня! Пока, будь здоров!
От наплыва новостей у меня разболелась голова: туфли, кооператив, новая работа… Какой-то заколдованный круг. Если мы вступаем в кооператив, то от новых ботинок естественно придется отказаться, а от новой работы… ни за что!
Отказываться от самого кооператива нельзя, потому что такого случая может больше не представиться; а в коммуналке с восемнадцатью соседями жить стало просто невыносимо. Думали мы ровно три дня, причем всей семьей, включая собачку Чарлика. В самые кульминационные моменты наших споров, она начинала лаять, как бы успокаивая и предостерегая от неверных шагов.
На четвертый день с утра я позвонил Саше и дал согласие. Но это оказывается не все, надо было еще суметь себя красиво преподнести на смотринах. Предстояла весьма ответственная встреча с руководством предприятия. Был назначен конкретный день и время — помню 15 сентября, 8 часов утра. Никогда я в жизни так рано не вставал. Вновь приобретенные ботинки решили мне все-таки оставить, так как в демисезонных туфлях, в которых я тогда ходил, меня бы на работу точно не приняли. С костюмом было легко, он был у меня просто единственный, а вот с галстуками, выбирая из тридцати, пришлось повозиться.
Долгожданное 15 сентября. Собеседование было назначено в парткоме, находившемся за территорией предприятия. Подъезжаю ровно в восемь. В помещении меня встретил Салтанов и представил директору Юрию Васильевичу — высокому, красивому мужчине лет сорока, затем главному инженеру и парторгу. Чуть позже подошел заместитель директора по строительству Владимир Георгиевич. Смешно, что на нем был такой же галстук как на мне.
Идя на переговоры с небольшой тревогой, мне казалось, что все высшее руководство с таким же волнением ждет встречи со мной и что вообще все предприятие, в честь моего прихода, обязано приостановить, хотя бы на время, выпуск важной продукции.
А вся встреча продолжалась всего четыре с половиной минуты.
— Где вы сейчас работаете? — спросил директор.
— Работаю я главным специалистом в отделе интерьеров СХКБ (Специального художественного-конструкторского бюро) Совнархоза СССР.
— Вы член партии?
— Нет!
Парторг сипло кашлянул.
— Сколько вы сейчас зарабатываете?
— 180 рублей! — ответил я, завысив оклад на десятку.
— У нас вы будете получать 280, вместе с прогрессивкой.
Как выяснилось впоследствии, он завысил сумму на двадцатку.
— На территории нашего предприятия начинается строительство нового десятиэтажного административного корпуса. В проекте, разработанном институтом, к сожалению, полностью отсутствуют интерьеры. Здание планируем сдать в эксплуатацию где-то в конце будущего года.
Ваша первоочередная задача составить штатное расписание отдела, набрать специалистов и незамедлительно заняться интерьерами, с составлением сметы и изготовлением запроектированной мебели. Работать будете в тесном содружестве с моим заместителем по строительству Владимиром Георгиевичем и с начальником отдела капитального строительства Александром Соломоновичем.
Сдайте пожалуйста срочно на оформление все документы. И еще есть небольшое пожелание. У нас намечается реконструкция и капитальный ремонт заводского детского сада, находящегося здесь рядом за территорией предприятия. Хотелось, чтобы вы, пока будет оформляться допуск, приняли участие в разработке эскизов проекта. Ждем вас через месяц; очень приятно было познакомиться.
Проводили меня чуть приветливей, чем встретили. Владимир Георгиевич даже подмигнул мне, украдкой показывая на свой галстук.
В общем собеседование прошло гладко. Не знаю как руководство, а я собою остался очень доволен.
Со следующего же дня рьяно взялся за выполнение пожеланий своего будущего шефа. Вооружившись фотокамерами, мы с другом дизайнером Валерием Черниевским отправились на съемку помещений детского сада. Каждый вечер, приходя с работы домой, я перебирал всю имеющуюся у меня литературу по детским учреждениям, выполняя бесчисленное количество эскизов. Даже к диплому в архитектурном вузе я не готовился так серьезно. Наша комната в коммуналке превратилась в настоящую архитектурную мастерскую. Казалось, что я уже работаю в почтовом ящике на Соколе. Мне даже как-то приснилось, что мы якобы живем в новой кирпичной башне на Беговой… купили финскую мебель… расплатились со всеми долгами… и у нас родился сын… Говорят, что правильно построенная мечта приносит такое же удовлетворение, что и правильно написанная симфония.
Недели через три весь проект, поместившийся на четырех больших подрамниках, был завершен. В тот же вечер пригласил безотказного Валерия для «утверждения» моих гениальных интерьеров. Сама идея цветового решения ему понравилась, но манеру подачи проекта разбил он в пух и прах:
— Ты сам себе заранее вырыл могилу. Кому нужны твоя ультрасовременная манера покраски или обратная перспектива, если ты заведомо знаешь, что никто кроме тебя этого не поймет и главное — никогда не утвердит. Ты ведь выставляешь свою работу не известным бунтарям Пикассо и Леже, а обычным советским администраторам и инженерам. Так, будь добр, отнесись к ним с уважением, тем более, что тебе предстоит с ними работать. А профессионалы они в своей области наверняка, не хуже тебя, и самое главное, что они заказчики этого проекта.
Валерий, не дав мне произнести ни единого слова, продолжал:
— Шурик, извини меня за чрезмерное откровение, но ты иногда спотыкаешься на абсолютно ровном месте, сам себе, и главное окружающим, создавая проблемы! Интересно, что сейчас никакой проблемы вообще не существовало. Что собственно произошло? Тебя деликатно пригласили на работу, предварительно предложив несложное контрольное задание, которое ты легко смог бы выполнить в двухнедельный срок, причем грамотно и строго в академической манере. Ты же, провозившись ровно двадцать дней, пошел каким-то странным конфликтным путем, вспомнив и кубизм и импрессионизм и… еще несколько забытых и в данном случае неприемлемых направлений. В общем, дорогой мой! Все, что знал ты решил единовременно вписать в эти четыре несчастных подрамника, которые буквально стонут и разламываются от изобилия грустных цветов и жестких линий.
Я почувствовал всю справедливость разгрома, но времени на переделку, к сожалению, не оставалось.
Ровно через тридцать дней наше бдительное НКВД, тщательно прогладив всех моих бедных кавказских родственников и даже однофамильцев, любезно предоставило мне право на вход, но главное и на выход, в сверхсекретный почтовый ящик. Сообщил мне об этом все тот же Салтанов, в крайне шутливо-затуманенной форме:
— Шура, здравствуй! Я удивляюсь, очень уж странно, что среди такой интеллигентной и хлебосольной родни, как у тебя, не смогли найти не одного врага народа, или хотя бы еврея.
— Неужели меня приняли на работу?
— Да еще как! Проверили на целых пятнадцать дней быстрее, чем меня.
— Но тебя тогда слегка подводила фамилия.
— Я же готов был ее поменять.
А теперь шутки в сторону и слушай меня внимательно: завтра, в четыре часа, в парткоме назначено внеочередное заседание художественного Совета предприятия по рассмотрению проекта интерьеров детского сада, выполненного выдающимся дизайнером современности.
— А сколько художников в вашем Совете?
— О чем ты говоришь? Художниками себя считают все! В заводском художественном Совете, возглавляемом лично директором, сейчас фактически двенадцать инженеров и все. Месяц назад администрация решила организовать художественно-конструкторский отдел, который и будет ядром нашего Совета. А завтра скорее это будут большие смотрины, чем худсовет. Если месяц назад я показывал красавца жениха только родителям невесты, то сейчас на тебя желает поглядеть и вся родня, точнее «вся королевская рать».
— Соломоныч! Ты застал меня врасплох: пояснительная записка не готова, постричься даже не успел. Какой ужас! Прямо, хоть с крыши бросайся! Неужели ты не мог предупредить меня заранее?
— Послушай, дорогой мой друг! Что за паника? Ночью свою пояснительную допишешь. Жена пусть височки подправит. Не относись ко всему слишком серьезно! Я страшно сейчас тороплюсь на оперативку к директору и у меня осталось времени ровно на один короткий анекдот: Жена была в отъезде и позвонила мужу:
— Как наша кошечка?
— Сдохла!
— Какой ужас! неужели ты не можешь сообщить об этом поделикатнее? Например: она, мол, сидит на крыше, а уж потом бы сказал, что она случайно упала и разбилась. Тебе понятно?
— Понятно!
— А как моя мама?
— Она сидит на крыше!
Ровно в четыре часа я на довольно-таки приличном «Рафике» со своими подрамниками лихо подкатил к парткому. Директора в комнате не было. Меня представили двум заместителям, главному механику, главному технологу и другим членам Совета. На меня поглядывали, как на многообещающего жениха, кто прищурившись, кто изподлобья, кто со сдержанной улыбкой, а кто пронизывающим насквозь взглядом.
Саша оказался прав, что состоятся большие смотрины, почти Федотовское «Сватовство майора». От непредвиденно крепких заводских рукопожатий у меня свело аж кисть руки. А заместитель директора Владимир Георгиевич, встретив меня, как близкого родственника, умышленно растянул свое рукопожатие, заставив двух очередников, чуть ниже рангом, стоять какое-то время с протянутыми руками.
