Читаем Запил под Хендрикса (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Становление школьника Сявы как музыканта встретит немало преград. Но всегда можно запилить соляк под Хендрикса.

Петр Семилетов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Главка,

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Петр Семилетов

Запил под Хендрикса

Глава 1

Культ Чучи

Наматываем катушку. Чем больше витков, тем больше сопротивление. Тогда-то и вступает в силу основной закон ноль на массу. Выпадают игреки. Тема диссертации Сявыного отца Николая. Нарочно переехали в другой район, дабы никто не мешал писать диссертацию. И враги чтоб не знали. Врагов много, каждый может вломиться и похитить бумаги. Одна формула убьет человечество! Надо осторожнее.

Сява тоже уже сейчас проявляет задатки, он молодой ученый, но вынужден скрывать. В новой школе притирается трудно. Ведет себя неестественно — еще бы, такой груз в себе нести. Сын гениального отца, да от своих мыслей в голове тесно. И музыкант.

Проверяй музыку и поэзию математикой. Математику находи в кислых щах и цветках одуванчика. Физика тоже к этому причастна — ноль на массу. Учитель физики эту формулу не знает.

Борис Константинович — учитель физики, похож на обиженного пузатого вороненка. Пиджак — нараспашку, усы как обувная щетка, лоб кажется выше из-за лысины. А формулы не знает. Сява однажды написал ее на доске, во время перемены. Борис Константинович заходит, видит — поражается! — спрашивает:

— Кто это написал?

Все молчат. Сява тоже. Пусть учитель понервничает. Каково это — понимать, что в классе скрытно присутствует человек вселенского масштаба, способный ногтем перевернуть мир?

Математику проверяй аккордом. Сява носит повязку на голове и отращивает до плеч волосы. Длинные волосы зеркально отражают отрицательную энергию — поэтому у всех шаманов такие. Черный напульсник на запястье, кожанка — с виду он рокер. Здоровенный ноготь на мизинце.

В магазин на Володарского — каждую неделю. Улицу просто задавили высотные дома. Бурые, рыжие. Голову поднимаешь, неба не видишь. Нависают они, дома. Дальше — старая часть улочки сохранилась. Унылый желтушный домик на два этажа. В нем прохладный подвал с магазином. Там всегда играет тяжелая музыка, продаются кассеты и диски, футболки и кожаные браслеты с клёпками. А у входа пестрят бумажками объявления. Нужен гитарист. Я вокалист и собираю группу. Жанр такой-то.

Сява однажды прочитал — нужен гитарист в группу, играющую блэк-металл. А у Сявы есть гитара. Он знает аккорды и умеет читать табулатуры. Сява оторвал телефончик, позвонил из автомата, чтобы не вычислили. Надо шифроваться. Оставляй следы в истории, когда этого хочешь.

Договорился о встрече с каким-то — как его? Виталиком! Тот играл на басу. Сява пришел в гараж на репетицию группы. Гараж на отшибе, около Святошино.

Внутри оборудована почти студия. Пахнет сырым бетоном, всё в кабелях. Установка ударная, с носками в бас-бочке. Синтезатор у стены. Виталик улыбается:

— Видишь, всё как положено!

Кроме него, в гараже еще были мрачный ударник с квадратной головой и девушка-вокалистка. У девушки волосы длинные, а лицо круглое и доброе, как блин. Сява достал гитару из чехла, спросил:

— Можно подключиться?

— Вот педалька, вот комбик, — Виталий хозяином себя вёл. Это его дядя занимался музыкой серьезно. Гараж был дядин. Дядя приходил сюда, нажимал на клавиши синтезатора, бил в барабаны, и таким образом удовлетворялся на неделю вперед.

Сява воткнул кабель в гитару, покрутил на комбике громкость, бренькнул по струнам и сказал:

— Сейчас я покажу вам запил под Хендрикса.

Через пятнадцать минут Сява выходит из гаража. Впереди — пыльная, пустая улица, нагретая садящимся солнцем. За спиной у Сявы — гитара в черном чехле. А руки бурые от крови. Деку гитары он оттёр тряпками, а вот с рук не вышло. В гараже мертвая тишина. Сява ныкнулся в щель между гаражами. В нос ударило старой мочой. Вероятно, здесь у водителей отхожее место. Двинул вглубь, вышел в заброшенный сад. Стал пробираться, по ходу сорвал пучок листьев, начал водить ими по ладоням, но к бурости лишь прибавилась зелень, запахло кислым.

В следующий раз он пришел в подвальный магазин и спросил продавца, не слышал ли о происшествии. Тот не слышал. А Сява думал, что милиция будет ходить, расследовать. И в газетах ничего не написали. Сява сказал отцу — покупай больше газет, хочу быть эрудитом как ты. Николай несколько недель приносил домой газеты стопками. А сын всё читает. А потом Сяве сообщили по телевизору:

— Пойдешь в район треугольника Т!

Мало ли что? Но всё же достал карту, начал искать похожее улиц пересечение. А таких много. Все обойти? Теоретически возможно. Сейчас Сява много мотается по городу. Найти надо одного человека.

На Соломенке есть кирпичный дом на краю горы, куда уже не ходит трамвай. В доме том живет профессор точных наук Тимофей Чуча. У него нет телефона. Чуча — научный руководитель папы Сявы. Когда трамвайные пути разобрали, связь ученика с учителем прервалась.

Со стороны Николая в ход пошли колдовские доски и вращающиеся столы. В глухую полночь отец с сыном выходили на перекресток, чертили мелом тайные знаки и кувыркались. Чуча не отзывался. Однажды, когда вспыхивала и громыхала летняя, освежающая и расчетливая гроза, Николай забеспокоился:

— Я чувствую, худо с Чучей.

Как обычно, в бигудях и халате, Николай был похож на домохозяйку, только что заправившую бельем стиральную машину и ждущую по телевизору любимый сериал.

— Может быть, Чуча сейчас на Луне, — продолжал Николай, — С его способностями и доступом к лаборатории Главной космической академии наук, не исключено, что профессор исследует селенитов.

Сява почти каждый день едет на Соломенку. То едет, а то пешком от вокзала идет. Кругом стройки! А потом — ярусами, лестница в глубоком зеленом овраге, на гору взбирается. И посередке — ручей течет. Берега оврага травой-муравой покрыты. Между ярусами лестницы — ухоженные перебеги, аллеи со скамейками. Замечает Сява парочку, подходит и спрашивает:

— Вам серенаду спеть? — а он с гитарой туда ходит. Однажды ему ответили:

— Иди мальчик!

Дело было вечером. Темно. Сява огляделся — тихо, прохожих нет.

— Сейчас я покажу вам запил под Хендрикса!

И гитару принялся расчехлять. Повезло — есть ручей, можно смыть кровь. Неделю не появлялся в этих краях. Прошло время, забылось — осмелел, опять начал Чучу искать. Надо перебарывать себя. Трус тот, кто не борется со страхом.

Наверху лестницы — улочка затаённая, в тени деревьев. Стоит киоск, там продаётся съедобная всячина и очень вкусные жвачки хуба-буба. Почему-то в этом районе, и еще в огромном переходе возле станции метро Лыбедская. А так нигде больше в городе нет. Сява закупится жвачками на месяц вперед, потом ходит — наслаждается. Хочет натренировать себе челюсти как у бультерьера. Будет так — выйдет в сад, перекинет через ветку ремень, ухватится зубами и повиснет. А с такими навыками можно уже в цирк. В каждом городе есть цирк и нужны артисты. Но талантов — мало. Все в менеджеры подались. Умеют галстучки завязывать — навык, достойный палача.

Глава 2

О другом

— У тебя прическа-деган!

Так крикнул чумазый пацан, наверное клей нюхает. Вскочил в троллейбус, двери — пшшш и уехал. А Болсунов Андрей подошел к витрине магазина и поглядел на себя. Приличный молодой человек, в брючках выглаженных, в рубашечке на все пуговички под горло застегнутой, сверху розоватый жилетик — как всё правильно. А прическу он сам выдумал, называется — бутон. Одна парикмахерша была веселая и сказала напарнице, когда он из салона выходил: «Как детский горшок на голове!». Он вернулся и бросил одеколон в зеркало. И заплатил за убытки. Еще ненормальным назвали. Сами ненормальные. На прощание сказал:

— Интеллект ниже плинтуса.

И ушел с улыбкой.

Мать Андрея — владелица небольшой пекарни, а отец — живописец чудовищной силы. Уже пятнадцать лет он работает над полотном «Атеист в аду». Недра пещеры, острыми контурами сталактитов и сталагмитов полыхает зарево адского огня. Герой картины — молодой человек в очках и рваном костюме. Обороняется от чертей книжкой, где на обложке начертано — Дарвин. Черти подобны вставшим на задние лапы собачкам из цирка, но с обезьяньими хвостами.

Живут Болсуновы в доме на Ширме, где узкие улочки соединяются взаимно под немыслимо крутыми углами, а старые двухэтажные многосемейные домики теснятся теремами тех бедных людей, у которых одни валенки на всю семью. А у Болсуновых даже и валенок нет. Дом с башенками, на три этажа, не считая подвального. Вровень с нижним — густые, темно-зеленые кусты лжетсуи тисолистной, впрочем их благодаря забору не видно. С бетонного забора на улочку глядят длинные, взятые в защитную сетку, лампы. Хулиган да не разбий!

У художника Болсунова там большая мастерская. Всегда играет классическая музыка. Или современная танцевальная — когда творец танцует для вдохновения. Пожилой, седобородый человек пляшет один в мастерской, похожей на просторную теплицу для тропических растений, как в ботсаду. Вместо крыши — стекло, вместо стен — тоже, но иное, с другой стороны не видно. Такова уж скрытная природа. Никто не должен видеть, как творит мастер. Картины вынашиваются, словно дети. Зародыши мерзки, поэтому и скрыты до урочного времени. Машут руки, дергается клочковатая борода, музыка играет. Запыхавшись, хозяин берет кисточку, смешивает в палитре краску и наносит на полотно точный мазок. Еще одна тень на пятом чертике. Следует опустошение души. Месяц-другой художник Болсунов будет копить вдохновение.

Беспокоился — вот бы успеть закончить до того, как Земля столкнется с кометой. Комета-то подлетает к дому нашему не по дням, а по часам. И скоро повиснет хвостатым уродцем на небе. Хвост с изгибом, как у лошади.

— Уже и Антихрист бродит среди нас, — говорил Болсунов друзьям-художника, — Только мы не знаем, где и кто он. Может быть это ты!

Толкал кулаком в грудь товарища, бородача Вятского. Вятский — волосат, коренаст, любит вино и сыр. Живет на чердаке старого дома на той же Ширме. Окно выходит в сад. Вятский не пользуется дверью, а с балкона перемещается на яблоню и спускается по стволу. За пятьдесят лет жизни здесь он развил чрезвычайную ловкость, а благодаря ужимкам, волосатости и строению тела походил на обезьяну с патлами на голове. Когда на Ширме было еще много садов в частных усадьбах, хозяева приглашали Вятского лазить у них по деревьям и собирать урожай. Художнику доставалась треть. Маменька его делала варенья и везла на велосипеде на ближайший рынок — возле автовокзала. Благо, надо было ехать с холмов вниз, а не переться под гору.

У Болсуновых по вечерам собиралась компания людей искусства — художников, писателей. Бывали и общественные деятели. Эти последние, обыкновенно странники, находили в доме у Болсуновых приют. Андрей, тогда еще старшеклассник, был на таких вечерах и слушал. Гости обозначались для него как «дядя Миша», «дядя Слава», «тётя Сережа», «тетя Лида». Иногда Андрей тоже вмешивался в спор, но делал это неуклюже — он вообще составлял слова словно в вечной попытке удержать в руках горячую картофелину.

— Ну что, — говорил тётя Серёжа, вытянутый, длиннорукий, весь в светлом, — Поборем невежество в современном обществе?

— Борем-поборем, — со вздохом отвечал Андрей.

— Это верно сказано! — Вятский пускался ходить по комнате, приседая и раскачиваясь, — Под лежачий камень вода не течет! Надо объединяться и делать!

— Поддержим, — выступал вперед Скоромный, общественный деятель. Глаза у него всегда горели желанием помочь людям увидеть правду. Болсунов-отец указывал пальцем вверх — к этому пальцу устремлялось внимание, усиливая значение слов:

— Только на основах морали мы можем двигаться вперед. Мы за общество с высокой моралью — вот каким должен быть наш девиз!

И все галдят наперебой.

А то еще в подвале дома завелся святой человек, в мрачной одежде, подпоясанный, со светлыми очами, и молельный дом устроил для верных людей. Хлебопекарню семейную посещал и булки водой от своих рук кропил. Болсунова, по её выражению, «оделась простолюдинкой» и пошла к хлебному киоску, где спрашивала стоящих в очереди:

— А правда, хлеб в последнее время вкуснее стал?

Домой вернулась сияющая, спустилась в подвал и долго там со святым человеком беседовала. А Болсунов-отец сказал сыну:

— Ты учись у людей, видишь, какие люди возле нас собираются. Или мы возле них — не разберешь.

И Андрюша присматривался. В обозначенный день, самые близкие семье собирались у Чомина — так звали святого человека. Было у него лицо, будто человек понюхал несвежий сыр и тому испугался. С некоторой долей гнева.

Если приходил новый гость, Чомин скромничал и не знал, как начать речь. Тогда Болсунов-страший его просил:

— Расскажи о МилостИве. Человек вот не знает.

И Чомин тихо, ровным голосом, однако меряя бетонный пол подвала шагами, говорил, что Соединенные Штаты Америки, конечно, оплот сатаны, но оплот материальный, и антихрист появится не у них, а у нас, где клоака духовная. Что до бездуховных американцев, то у них добро попрано на государственном уровне. Так, обыкновенное имя Милостив сокращено до непонятного, ничего не значащего Стив и даже искажено — Стивен. Какой такой Стивен?

— И никто об этом не знает! — вставлял Болсунов-отец. Гость поражался.

Андрей завел себе дневничок, куда записывал самые показавшиеся ему важными слова Чомина, да и не только его, а и остальных — родителей, их друзей. Своих друзей у Андрея не было. Даже в школе он сидел на парте один. В институт не поступил. Дело в том, что Болсунов-отец писал скабрезные картины на каждого вузовского ректора в городе и рассылал им почтой. Так что в институт Андрею путь был заказан.

— Ничего, — сказали родители, — Ищи своё призвание!

И он искал. Приходит в библиотеку, говорит — поручите любое дело, например восстановление древних книг. Парень он усердный, а зарплату — сколько положите. Отказали. Тогда он в другую библиотеку, имени Салтыкова-Щедрина, ту, что над Кловом нависает. И там не приняли. Наконец отправился в Центральную научно-техническую, там где в здание встрял актовый зал, как летающая тарелка.

И он сразу смекнул. Тарелка — настоящая. Только выковырять её нельзя — может произойти взрыв и на месте города образуется воронка глубиной полтора десятка километров. Поэтому тарелку обмазали цементом и прилепили стекла, как будто окна. И когда он это сообразил, то испугался — пришельцы могут быть среди нас! А потом Андрея испугали.

Было это так. Андрей остался один дома. Чомин — в подвале, он не в счет. А должен был прийти сантехник, менять унитаз на втором этаже. Мать приказала Андрюше глаз с сантехника не спускать. Мало ли кто. Вышел из тюрьмы — записался в сантехники.

Явился дядя, усатый, с пузиком, в кепочке, в кожаной курточке — а осень была, в самую пору. Похож на фотокора, только с чемоданчиком. Унитаз-то уже стоял, был куплен заранее.

— Валера, — представился дядя.