Читаем Запасной онлайн бесплатно

КУ-КУ КУКУРУЗА УРА Я могу говорить!

Да! Да! Я снова могу говорить! И – пусть не вслух, не голосом, но письменно – главное: я могу запечатлевать свои впечатления! Они переполняют меня! Я даже растерялся и не знаю с чего начать – с мыслей или воспоминаний! Я так хотел говорить, но теперь мне кажется, что и сказать-то мне нечего. Что всё это глупо, наивно и пусто.

***

Футболом интересуетесь? Странный вопрос, согласен. Нет, я ни за какую команду конкретно не болею. Я болею за дубли. Вы в курсе, что у каждой команды есть дублирующий состав и что у них есть даже свой чемпионат? Вы когда-нибудь игру дублей смотрели? – Это вам не первые составы фаворитов второй лиги. Такие страсти только на Чемпионате Мира или Европы увидеть можно. Шекспир! Хотя снаружи – зачастую унылое перекатывание мячика из лужи в грязь. Они ведь не на результат играют, и не против соперника, и не друг с другом конкурируют, и даже не с собой борются. Всё это давно в прошлом. Судьба – вот их единственный и главный соперник! Примерно половину дубля и половину основы можно смело поменять местами, и игра основной команды хуже не станет. Но всё же Судьба их распределила именно эдак, так что одни всегда при болельщиках, как бы плохо они не играли, а другие – при пустых трибунах. Это как быть актёром, которого и на эпизоды не берут, и даже в массовке не выпускают, зато раз в неделю дают сыграть в пустом зале – вдруг помреж в ком-то заметит какую-то искру. Скорей всего не заметит и не смотрит он в ту сторону никогда, но крохотные шансы всегда есть, и – значит – надежда жива!

Эта прелюдия – моя любимая. Тема нестандартная, собеседник легко озадачивается, а поскольку выпить уже собрался, предлагает присоединиться «За Надежду и преодоление Судьбы!» Я, конечно, поддерживаю, но не бодренько, а как бы слегка уйдя в себя призадумавшись. Потом, будто не совсем по теме – а у меня на самом деле всё по минутам расписано, мне же надо до следующей станции и эту бутылку с ним выпить, и на бутылку с собой этого попутчика раскрутить, чтобы в обратную сторону на поезд запрыгнуть и к утру снова быть в части – потом я, будто не совсем по теме, то ли уныло, то ли тревожно, вворачиваю, что вот, мол, уже почти год, как наши никого запускают, а у американцев уже десять человек слетало! пять полётов! в космос выходят! маневрируют! по две недели летают! Куда наши смотрят? О чём думают? И – как бы самому себе, негромко – давно уже из отряда ни с кем не виделся…

С этого момента он мой: теперь уже я сам командую, когда пора налить, а сам – вроде как даже охотно, но в то же время постоянно осаживая себя (под подпиской ведь, сам понимаешь) – веду полупьяный трёп про отряд, какие-то байки, мелкие секретики (только, смотри, молчок! никому! могила!). И всё это на волне эдакой горечи, которую вроде скрываю, а скрыть не могу – где тот отряд, где я был чуть ли не первым номером? и где и кто я теперь – странный мужик в лётной куртке, рассказывающий небылицы за дармовую водку в вагоне-ресторане ночного поезда, ползущего сквозь ДальВО. На самом деле я практически трезв – уже не забирает, и все свои обиды горькие только изображаю. На самом деле я это всё уже проходил и теперь воспроизвожу по памяти, для того, чтобы выманить вторую бутылку, на обратную дорогу без попутчика и без собеседника. А для этого нужно очень точно всё рассчитать, чтобы минут за 10 до нужной станции, как бы по-пьяни расколоться, что я был вторым дублёром у Чайки, и если бы не разного рода интриги, вполне мог бы полететь вместо него. Тем более, что до последнего момента, вплоть до государственной комиссии, мы и были – два главных кандидата, а Тушин всегда шёл лишь третьим номером… На этом признании чары развеиваются и жертва понимает, что её банально развели на пол-литра, что никакой я не космонавт, отчисленный из отряда, а толи техник, толи лётчик действительно имевший какое-то далёкое к тому отношение, а теперь перебравший халявной водки и свалившийся в штопор пьяных хвастливых бредней: забавно, но водки не жаль, ведь байки довольно правдоподобные, будет чем поделиться, а мужик – слабак, хотя и военный.

Всё, мышеловка захлопнулась. Я выдерживаю паузу, не больше и не меньше, а так, чтоб он вполне насладился своей благородной снисходительностью, простёртой на меня милостиво и широко. Потом, изобразив на лице концентрацию, пустив дыхание носом, не вполне скоординированными движениями копаюсь в карманах куртки и извлекаю корочку. Кладу перед ним – смотри! А там всё как положено – моё фото, синие печати и: «Любшин Алексей Григорьевич, капитан. Космонавт №1». Чуть-чуть протрезвев, устало объясняю в его квадратные семикопеечные глаза: «Нам накануне всем троим такие выдали – переиграть ведь и на последних минутах могли, а человеку без документов нельзя, даже в космос. Мало ли где посадка может случиться – живой, не живой, а должен быть при документах»… Забираю корочку. Пауза. «Вот так!», – говорю я, разом подытоживая и наш разговор, и допитую бутылку водки, и будто всю свою, не ставшей космической, бестолковую жизнь. «Прощай! Вон моя станция», – нетвёрдой, но достаточно уверенной походкой, я выходу из-за столика. Оборачиваюсь: «Может, на посошок?» Он кидается к бутылке – она пуста. Я, с горькой, но прощающей всё улыбкой, хлопаю его по плечу. Иду к выходу. Он догоняет меня, вручает целую пол-литру.

Через несколько минут я уже еду в обратную сторону. Одиноко пью в тамбуре, собеседник не нужен. Все те же слова и те же обиды, но уже для себя и в сотни раз горше. Бедная, бедная моя Лидка.

***

В ту ночь всё было как обычно. А может и нет – раньше Лидка никогда меня не закрывала, а тут вдруг без уведомления перевела в младшую ясельную группу, ушла на ночное дежурство и закрыла на ключ. Глупая девочка: решила, что для лётчика третий этаж – высота непреодолимая. Тем более для прыжка в сугроб. Впрочем, если бы не закрыла, я бы всё равно ушёл – у меня уже это привычкой стало, некоей потребностью. Не напиться, что наверное достижимо, но пока что ещё не пробовал, а именно что вот выпить изрядно вот этим вот самым железнодорожным способом, чтобы этот чад в душе от отчаянья и обиды маленько попритушить. Правда, раньше только обида была, ведь ещё оставалась надежда. – Я надеялся, что весной поеду в Москву, увижусь с Князевым (ребята помогут), и он проходатайствует о моём возвращении, ведь он всегда ко мне хорошо относился. Я бы начал подготовку с нуля, тем более, что очень многое пропустил за три года, но, главное, я бы больше не пытался стать лучшим или – будучи им – не пытался бы это доказывать. Я бы тихо и скромно стоял в очереди на полёт, стараясь, чтобы стоящие впереди не видели во мне угрозы, а стоящие сзади не пытались сожрать и продвинуться на одно место вперёд. Это был бы совсем другой Лёша Любшин, когда-то бездарно вылетевший из первого отряда под сдержанное одобрение конкурентов и великодушный нейтралитет тех, кто обошёл его не вполне по-спортивному. Новый Лёша Любшин был бы гораздо, гораздо умней и покладистее, но… Он не родился, эта возможность умерла вместе с Князевым, примерно месяц назад.

Вот так, в моей почти что выученной наизусть печальной истории для продажи недорого в вагоне-ресторане появился новый аргумент для уныния – смерть Главного Конструктора Князева. Так, что когда я в ту ночь предложил помянуть его, попутчик мой – мужик заметно меня постарше, сдержанный, но отзывчивый, как-то так не явно, но от чего-то очень к себе располагающий – откликнулся на это охотно и добавил: «Чтобы Медведеву удалось заменить его хотя бы наполовину!» Я даже не вздрогнул, хоть это далось не просто. Мы выпили, закусили, я молча глядел перед собой, якобы в своих традиционных, печальных и пьяных думках, а сам судорожно соображал: не говорил я ему про Медведева, не упоминал вовсе; о том, что Медведев назначен Главным, сам узнал только недавно; значит, дядька этот, раз уж он в курсе, в курсе и о многом другом, но мне об этом ничего не сказал, а только слушал и наливал; значит, точно, что не гражданский, а скорей всего комитетчик. Плохо – я и так отстранён от полётов, а теперь впереди ещё и разборки с первым отделом. Ужас, как плохо. И началось всё четыре года назад, с этого дурацкого похода за пивом. С тех пор всё только хуже, хуже и хуже. Хоть перед этим каждый раз кажется, что хуже уже быть дальше некуда!

Перевожу взгляд на него. Я уже знаю, каким взглядом он встретит меня – взглядом человека, который выше меня во всём: по статусу, мудрости и возможностям; для него я несмышлёный карапуз, которого он охотно научит не писиться, но если я буду упрямиться и не пойду на сотрудничество, он с удовольствие превратит мои ясельки в лагерь для перевоспитания упорствующих недоумков. Ненавижу их! Презираю! Бедная, бедная моя Лидка!

– Здравствуйте ещё раз, Алексей Григорьевич! – Он радушен, великодушен и всячески ко мне расположен. – Простите великодушно мне эту комедию! И давайте, наконец, познакомимся – меня зовут Владимир Александрович. Удостоверения друг другу предъявлять не будем: я Вас и без корочки прекрасно знаю, а Вы меня и без корочки насквозь видите! Надеюсь, наш с Вами разум замутнён не слишком, потому что у меня к Вам очень серьёзный разговор, а поскольку Ваша пересадочная станция стремительно приближается, нам следует поторопиться, дабы – в случае неприятия моего предложения, а это вполне возможно, принуждать я Вас ни к чему не планирую – Вы могли вернуться к месту несения службы привычным способом.

Что тут скажешь? Что я могу сказать теперь? Их действительно хорошо учат – каждому человеку при покупке души его предлагать именно ту цену, на которую он согласится с радостью и благодарностью. Как, например, я. В ту ночь, я не сошёл на своей станции и не вернулся к месту несения службы ни привычным, ни каким другим способом. Мы поехали дальше, в Москву. И пока мы ехали, в том месте, где я обычно спрыгивал с поезда, неспешно ползущего по широкой дуге, было найдено чьё-то изуродованное тело в моей одежде; при нём были мои документы, и Лидка стала вдовой.

***

Голован восхищает и пугает одновременно. Что-то когда-то я уже слышал о нём и его КБ, но пилотируемая программа тогда была вся под Князевым, он был для нас и отцом и богом, выше которого только Политбюро. И вот теперь у меня новый отец и бог, и я у него – первенец. Про себя я называю его Император, ведь его КБ – маленькая, но очень хорошо, я бы сказал – по-военному – организованная империя, границы которой ему не дают раздвинуть на всю советскую космонавтику. Может даже и зря. Он великий талант и гений, но в десять раз жёстче Князева и он совершенно безжалостен. Называет меня камикадзе. Хочет создать свой отряд космонавтов из инженеров и лётчиков, готовых рисковать и больше не ценящих свою жизнь. Я первый в его отряде и пока что единственный. Его ракета УР-700 мощнее американского Сатурна, практически вдвое превосходит князевскую Н-1, которую теперь пытается довести до ума Медведев, и только на ней мы можем выиграть лунную гонку. Но Главный Конструктор – Медведев, и основное финансирование получает пока что он. И оно всё равно недостаточное.

***

Новый год не задался с первых месяцев – начали гибнуть космонавты: сначала на предстартовой тренировке сгорели заживо трое американцев, потом ровно через три месяца – день в день – погиб Мухин. Мухина я уважал, он был немного постарше, и каким-то таким спокойным, уверенным в себе и не пытающимся доказывать свою надёжность каждому. Теперь я понимаю, что подсознательно в своей новой жизни хотел быть похож на него. Ходят слухи, что полёт был подготовлен ужасно. Новый корабль ещё очень сырой, череда отказов началась сразу после вывода его на орбиту, и пуск второго корабля пришлось отменить. Возможно, это спасло жизнь его экипажу. Я знаю, что парни готовы лететь на чём прикажут, никто не откажется, сославшись на чрезмерную опасность и недостатки в организации. Но то, что при Медведеве в нашем космосе нарастает неразбериха, говорят уже все в открытую. А ведь он у руля всего второй год. И так же всем понятно, почему Главный – именно Медведев: из всех главных – он самый слабый, может немного поерепениться, но сделает всё равно как решили в ЦК, а против МО – он тем более не боец. Таким как Голован или Громов лучше ставить тактические задачи и к стратегии не допускать. Пусть создают свои чудо-изделия, а вот что с ними делать дальше, лучше знают другие.

– Вот и дали бы нам денег на УР-700, – высказал я как-то Владимиру Александровичу, начальнику первого отдела нашего КБ, – а то ведь и деньги уйдут, и Луну проиграем!

– Денег самом деле нет ни на Н-1, ни на УР-700, которая ещё дороже, потому что лучше. Просто, понимание этого никак не может оформиться в конкретное политическое решение. Поэтому, деньги так и будут транжирить на Н-1, без надежды на успех, но в надежде на чудо. Без него нам Луны не видать! И вот тут, может статься, у тебя и появится шанс…

***