![]()
![]()
![]()
Поэт из Серебрянки
Никто не знает, кто был первым поэтом. Но то, что первый — был, мы знаем, и это так же верно, как и то, что никогда не будет последнего поэта на земле...
А наша земля — прекрасная, многострадальная, жестокая и сердечная — сколько будет существовать, столько и будет рождать поэтов. Потому что поэт — это проводник между землей и небом, это тот хронометр, по которому сверяется пульс времени, это субстанция между правдой и ложью, между грехом и раскаяньем, это объяснение нашего существования.
Мир безграничен, бесконечен, и чтобы осознать его, не хватит человеческой жизни, но любая, даже самая малая грань этого вселенского кристалла требует своего осмыслителя и певца. И, по большому счету, не важно, какую жизненную коллизию разбирает поэт, — войну между народами или семейную ссору, описывает ли пожар в тайге или дружеский ночной костер, обращается ли к небесным светилам, либо прослеживает путь муравья, — он участвует в общей работе, трудится над вверенной ему частью вселенской картины бытия.
"Запах черной смородины" — третья книга Александра Степанова, поэта, живущего в небольшом сибирском селе Серебрянка, само название и природная красота которого, говорят о том, что у этой земли должен быть свой поэт, который среди зелени трав и тишины может много услышать, увидеть и понять, что происходит в мире. Порадоваться, огорчиться, удивиться... И поделиться своими ощущениями и чувствами с нами.
Нелли Закусина
![]()
* * *
Начинать не стоит, чтоб прощаться,
жизнь не в жизнь, когда над нею смерть.
Я пришёл, чтоб навсегда остаться,
а не для того, чтоб умереть.
В мире нет отвратнее идеи:
всё, мол, тленно, только смерть вечна,
мол, настанет время и за шеи
схватит нас, как кроликов, она.
Я, простите, думаю иначе:
люди умирают оттого,
что хвостом виляет по-собачьи
перед смертью в страхе большинство.
Я не стану с гибелью брататься,
пусть об этом вся узнает Русь:
"Я пришёл, чтоб навсегда остаться,
потому что смерти не боюсь.
Даже если распадётся тело,
и душа погибнет за грехи,
будет жить вовеки моё дело:
дети, внуки да ещё стихи.
* * *
Ну, что там, в России, неужто война?
Мне страшно подумать об этом.
А как же трава, синих рек глубина,
румяные щёки рассветов,
а воздух, а птицы, а лёт мотылька,
а хлебного поля наряды?
Неужто кровавая смоет река,
неужто погубят снаряды?
За что же страдает российский народ,
за что ему страшные раны?
Узнать бы, кто мирно ходить не даёт
ему по лесам и полянам;
спросить, что за сила зовёт под ружьё
и гонит, как стадо, на сечу?
Кружит над Россией опять вороньё,
рвёт клювами плоть человечью.
Россия, Россия, я слышу твой плач
и вижу тяжёлые тучи.
Живёт на земле твоей мерзкий палач,
что из баловства тебя мучит.
Помочь бы тебе, уберечь, отстоять,
спасти, как жену, от позора.
Россия, Россия, подруга и мать,
вот плечи мои для опоры.
Ты видишь, туман заползает в овраг,
и лес покрывается мглою.
Давай же, родимая, сделаем шаг,
покончим навеки с бедою.
Пусть птицы поют, пусть повсюду весна
твои украшает пределы.
Ну, как там в России? У нас тишина,
и все занимаются делом.
Я – РУССКИЙ
Я – русский, значит, сам я Бог,
и нету у меня иного Бога.
У русского всегда своя дорога:
обочиной, где не протянешь ног.
Мне всё равно вперёд или назад,
пусть без моста, без насыпи, без брода.
Мы, русские, – упрямая порода,
идём туда, куда глаза глядят.
Есть у меня особенная стать,
не то, что у еврея иль японца:
мне недосуг на месте постоять
и посмотреть, откуда всходит солнце.
Я не живу, а всё борюсь, и бьюсь,
терплю, надеюсь, искренне страдаю
всё за тебя, единственная Русь,
униженная, но навек святая.
Я никого не мыслю над собой,
я сам себе и Кремль, и столица,
но почему-то собственной судьбой
мне так и не пришлось распорядиться.
* * *
Ликует русская столица,
как будто вынула туза,
от счастья ржёт, как кобылица,
забывшая про тормоза.
А дело в том, что для позора
святой и праведной земли
в Москву на вечер гастролёров
из-за кордона привезли.
Хрипят нерусские певицы
и бесталанные певцы.
Учись, народ, у заграницы
мировоззрению овцы.
Глупеет публика в экстазе
под чужеземный визг и вой.
А русский дух от этой грязи
летит печально над страной
ВЕРА, НАДЕЖДА, ЛЮБОВЬ
В одном из дворов, где старушки
играют в слова, как в игрушки,
где шумные ветераны до ночи бьют домино,
живут по соседству подружки,
три длинноногих девчушки.
А впрочем, всё это было уже давным-предавно.
Как дети все из СССР, а,
ходили они в пионерах,
росли, учились прилежно, вступали
затем в комсомол,
подругам и кавалерам
служили они примером,
так Родина им велела, так рулевой их вёл.
Девчонки красиво дружили,
не просто стайкой ходили,
они любили свой город, Родину и народ,
им верилось в то, что учили,
что старшие вслух говорили,
надеялись, что их тоже любит кто-то и ждёт.
Года пробежали, и Вера
в замужестве за офицером
жила в довольстве и счастье, но тут взорвался Афган,
унёс он с собою Валеру
и смял, как цветок, её веру
в безоблачное блаженство
и жизнь без падений и ран.
Подружка по имени Надя
работает няней в детсаде,
нелёгкое это дело, но дома трое детей,
их надо кормить, а Надя
сидит на едином окладе
и нету давно надежды, что кто-то заплатит ей.
И только подруга их Люба
меняет, как варежки, шубы,
ездит на мерседесе с мужем кутить в казино,
только судачат люди,
что мужа она не любит,
а отдаётся за деньги, золото и вино.
Гуляет ветер в аллее
то медленнее, то быстрее,
мокрой рукою листья, как перья с кур, теребя,
живут три подруги в Расее,
страдают, чахнут, стареют,
ни на кого не надеясь, не веря и не любя.
КУМИРЫ
Мы поклоняемся богиням и богам,
творим порой таинственных кумиров,
для них свои настраиваем лиры
и песнопения возносим к небесам.
Во славу их шагаем по земле,
гонимые судьбою пилигримы,
года и вёрсты пролетают мимо,
подобно промахнувшейся стреле.
Скорбим и тщимся, поедаем прах,
приносим жертвы, принимаем муки,
на близких и себя накладываем руки
и тонем, словно в омуте, в грехах.
Надеемся, что кто-то нас спасёт,
поможет в лихолетные годины,
поэтому и гнём подобострастно спины,
и лижем блюда, жаждая щедрот.
Забудьте всё! Лишь случай да судьба
владеют равноправно нашим миром.
Глядят бесстрастно мёртвые кумиры
на жалкого и низкого раба.
Молчат бесстыдно боги и божки,
болваны, идолы, фетиши, истуканы.
Струится дым великого обмана
и смыслу, и деяньям вопреки.
Он ест глаза и души бередит,
вселяя в них сомненья и тревогу.
Друзья мои, в себе ищите Бога,
он не обманет и не навредит.
* * *
По дорогам и по тропам
волчьим и шакальим,
словно звёзды с неба в пропасть,
кони проскакали.
Проскакали, а под вечер
их следы остыли.
То ли близко, то ль далече
резвые уплыли?
И куда их гонит ветер
по пыли и грязи,
может быть, для них на свете
нету коновязи,
может, нет в крещёном мире
седокам отрады,
и в России, и в Сибири
им давно не рады?
Ветер свищет и прохожих
до смерти пугает,
но и ветер тот, похоже,
правды всей не знает.
Мужики плюют от страха
по четыре раза,
говорят, то скачет махом
красная зараза.
Рубят красные солдаты
тех, кто послабее,
как в гражданскую когда-то
белую идею.
Топчут кованою сталью
в прах Христову веру,
как в двадцатые по дальним
скитам староверов.
Гонят души чьи-то в дали
сквозь печаль и слёзы,
как в тридцатые сгоняли
мужиков в колхозы.
Бабы крестятся и плачут,
прячутся по хатам,
говорят, что это скачут
белые солдаты.
Под нагайками, как былье,
гнутся наши спины,
мужики вовек не били
так даже скотину.
По дорогам и по тропам
волчьим и шакальим,
словно звёзды с неба в пропасть
кони проскакали.
Проскакали, и остыли
их следы под вечер,
только страхом запылили
души человечьи.
Поселилась, словно в хатах,
в них печаль-тревога.
Кони, в чём мы виноваты,
постыдитесь Бога.
Унесите, кони, с глаза,
только поскорее,
вместе с красною заразой
белую идею.
Мы хотим пожить в покое,
без черезвычайки.
Кони, мчите, и с бедою
к нам не ворочайтесь.
ВОРОНЬЁ
Это всё моё, не ваше,
не надейтесь, всё моё.
Надо мною, как над пашней,
раскричалось вороньё.
Знать, вокруг да рядом бродят
то ли немочь, то ли смерть...
Не затем ли на свободе
трупоедов круговерть?
Может быть, я тоже скоро
превращусь и в тлен, и в прах,
будет каркать жадный ворон
на неприбранных костях.
И без счёта, и без края
на щемящий душу зов
налетит, как бесов стая,
вороньё со всех концов.
Не спешите, не спешите,
погодите - я живой,
в пляске смерти не кружите,
птицы ада, надо мной.
Не сердись, поганый ворон,
не коси кровавый глаз,
я приду к тебе с поклоном
чуть попозже, не сейчас.
Знаю я: всё будет вашим,
но пока моё, моё.
Дайте мне допить из чаши
всё до капли, вороньё.
