Читаем Залив в Ницце (ЛП) онлайн бесплатно

The Bay at Nice by David Hare (1986)

Перевод с английского Ольги Буховой © (2009)

Действующие лица:

Валентина Норовицкая

Софья Епилёва

Помощник директора музея

Петр Линьков

Действие происходит в Ленинграде в 1956 году.

Валентина.　Не бросай меня тут одну, я старая женщина.

Софья. Никакая ты не старая.

Валентина неодобрительно оглядывает комнату.

Валентина.　Просто кладбище какое-то! …Я не собираюсь идти общаться с этими старыми идиотами.

Софья. Но они именно этого ждут от тебя.

Валентина.　Чепуха! Лучше я тут одна посижу.

Софья все еще нетерпеливо выглядывает в коридор.

Софья. Боюсь, мы обидели директора.

Валентина.　Ну почему же «мы»? Это я его обидела. Ты обратила внимание? Он одет в какие-то обноски…

Софья. Он всего лишь хотел показать тебе новую пристройку.

Валентина.　Зачем? Он оскорбляет эти стены уже тем, что развешивает на них весь этот соцреализм. Водовороты грязи! По мне уж лучше смотреть на голые стены. Они хотя бы чисто выкрашены… Однако я устала вертеть головой по сторонам: «Посмотрите сюда, взгляните на это!..» (Улыбается, предвкушая историю, которую собирается рассказать). Знаешь, Пикассо жил в невероятно уродливом доме. Это был особняк в готическом стиле, с башенками, который принадлежал одному миллионеру, нажившему огромное состояние на шампанском. Все друзья поражались: как ты можешь жить в таком месте? На что Пикассо отвечал: «Вы все — заложники вкуса. А настоящим художникам нравится всё. Такого понятия, как уродство, попросту не существует». Он пинал стены ногой, обутой в сандалию — у него, кстати, были невероятно маленькие ноги — и добавлял: «Стены прочные. Чего вам еще?»

Софья. Если воспользоваться этим же аргументом, то, раз в мире все прекрасно, это относится и к соцреализму.

Валентина.　Соня, прошу тебя! Ты же ничего в этом не понимаешь. Так что не надо рассуждать на эту тему. Особенно в присутствии посторонних. А то просто неловко бывает. (Валентина поднимается и идет через всю комнату). Что за чепуху они собираются мне показать?

Софья. Они думают, это Матисс.

Молчание. Валентина никак не реагирует на последнюю реплику.

Валентина.　Ты что-то давно не заходила.

Софья. Занята была.

Валентина.　Понятно.

Софья. Очень много работы. И еще дети. К концу дня у меня ни на что сил не остается. Я уже сказала начальству: как женщину, меня это просто возмущает.

Валентина.　«Как женщину»?

Софья. Вот именно.

Валентина. И что же это значит?

Софья. Понимаешь…

Валентина.　Что это за мода появилась называть людей «женщинами»? Теперь везде то и дело слышишь: «как женщина» то, «как женщина» это. В моей молодости было намного проще: каждый мог быть просто «человеком». И еще все теперь говорят «от лица». «От лица советских женщин…»

Софья. Я только хотела сказать, что у меня семья. И еще я работаю. Вот и все. А в школе меня просто эксплуатируют.

Валентина.　Они тебя за дуру держат. Знают, что ты не умеешь говорить «нет».

Софья через всю сцену смотрит ей в спину, пытаясь угадать ее настроение.

Софья. К тебе кто-нибудь заходит?

Валентина.　Никто. Ну, конечно, Трояновские. Господи, что за люди! Трояновская хочет открыть «салон». Я ей говорю, что она опоздала: все художники умерли, все поэты — нытики. А драматурги — хуже всех. Они меня так утомляют. У них люди только и делают, что носятся по сцене — туда-сюда. Это очень выматывает. В их историях минутная стрелка крутится, как сумасшедшая. Но при этом часовая стоит на месте! (Улыбается). А Трояновская мне сказала: «Раз не осталось стоящих художников, мы всегда можем просто говорить о философии». Нет уж, покорно благодарю!

Софья. Да, она любит разные «идеи».

Валентина.　Конечно, они же евреи. (Пожимает плечами). Вот ты мне скажи, с кем мне видеться? Назови хоть одного человека в Ленинграде, на которого не жалко час потратить. Хотя бы час.

Софья. А мне со всеми нравится общаться. В каждом человеке можно найти что-то интересное.

Валентина недоверчиво смотрит на нее.

Валентина. Правда?

Софья. Давай я тебе чаю принесу.

Валентина.　Куда этот человек подевался?

Софья. Ты его напугала.

Валентина.　Что? Настолько, что он передумал мне картину показывать?

Софья. Пойду посмотрю.

Валентина.　Нет, останься. Я хочу с тобой поговорить.

Софья остается, но Валентина не делает попытки начать разговор.

Софья. Близняшки тебе привет передавали.

Валентина. Сколько им уже?

Софья. Восемь.

Валентина. Тогда ты точно меня обманываешь. Ни один восьмилетний ребенок не станет по доброй воле передавать привет взрослым. Или они притворяются. Но с чего бы это твоим детям притворяться?

Софья. Я им сказала, что увижу тебя, и намекнула…

Валентина.　А-а, тогда понятно.

Софья …чтобы они тебе передали привет.

Валентина.　Вот теперь все встало на свои места. Ты из них этот привет вытянула. Как признание.

Софья. Если тебе так больше нравится.

Валентина.　А Гриша… как он?

Софья. Гриша на работе. Собирался сегодня прийти.

Валентина.　Но…?

Софья. Но он работает. И вообще искусство его не интересует.

Валентина. Я знаю.

Пауза. Софья смотрит в сторону, словно хочет что-то сказать, но не решается.

Где же картина?

Софья. Сейчас принесут. Она у них в хранилище, в подвале.

Валентина.　Ты ее видела?

Софья. Нет еще.

Валентина.　А что там на ней?

Софья. Окно. Море. Кусок стены.

Валентина.　Уже похоже на подделку.

Софья. Они надеются, что ты сможешь это определить.

Валентина.　Как? Я не все его работы знаю. И никто не знает. Он вставал каждое утро, ставил мольберт и начинал писать. Если к полудню он оставался собой доволен, то подписывал картину. А если нет — просто выбрасывал ее на помойку и на следующее утро начинал заново. Матисса часто сравнивали с щеголем, который бросает в корзину с грязным бельем белые галстуки, один за другим, пока у него не получится завязать удачный узел. (Улыбается). Да, Матисс был транжир!

Софья. Значит, какая-то работа могла затеряться?

Валентина. Конечно. А если подлинность подтвердится, то какая судьба ее ожидает? (Она с презрением отворачивается). Ее повесят на стену в этом ужасном здании. И государство станет ею хвастаться. А народ будет на нее тупо глазеть и гадать, что бы она означала. Или говорить: «А мне не нравится». Я слышала, теперь на Западе люди удостаивают картины взглядом, только если тут же в зале накрыт стол а-ля фуршет. По-моему, этим все сказано: вот во что превратилось искусство! (Улыбается). Да, тут я солидарна с Григорием: кому нужны все эти кулуарные сплетни и ажиотаж?

Софья. Нет, ты совсем не так поняла: он не любит саму живопись.

Валентина.　Это потому что ты ей занимаешься?

Софья сердито смотрит на нее.

Софья. Пойду поищу директора.

Валентина.　До меня дошли слухи. Даже до меня, хотя я ни с кем не общаюсь, только с Трояновскими. Они — мой единственный и не самый надежный источник информации о том, что происходит в мире. В их интерпретации все выглядит так, что хуже некуда. И тем не менее. Я слышала, как ты себя ведешь с Гришей.

Софья. Мама, я не хочу сейчас об этом говорить.

Валентина.　Почему?

Софья. Скоро узнаешь. Я все тебе расскажу.

Валентина.　Когда же?

Софья. Когда ты сможешь внимательно меня выслушать.

Валентина. Ты что же, выбираешь подходящий момент?

Софья. Нет.

Валентина.　Вот ты вся в этом: все делаешь только по настроению.

Софья. Да нет же! Просто я слишком хорошо тебя знаю.

Валентина.　Ты думаешь, отношения строятся на сиюминутной прихоти. Но ты ошибаешься: в отношениях главное — выдержка.

Софья. Пожалуйста, мама, не надо меня воспитывать! (Она покраснела от усилия, заставляя себя произнести эти слова). Если мы будем говорить, то давай говорить как равные.

Валентина смотрит на нее с неожиданной любовью и теплотой.

Валентина.　Сонечка, милая, я же вижу, что вся твоя храбрость уже улетучилась! Иди ко мне, расскажи, в чем дело.

Софья стоит дрожа, но не двигается с места; Валентина ждет ее, раскрыв руки для объятия.

Софья. Нет, я не подойду! Я так стараюсь быть сильной в разговоре с тобой!

Валентина.　Ты что, собираешься речь произносить?

Софья. Пожалуй, да.

Валентина. Ну, начинай.

Софья. Сейчас?

Валентина.　Конечно.

Следует очень напряженная пауза.

Софья. Нет, не могу.

Валентина.　Почему?

Софья. Я даже заранее репетировала, а сейчас духу не хватает. Я еще никому этого не говорила.

Валентина.　Однако все уже знают.

Софья не двигается.

Софья. Я работаю. Я здравомыслящий, честный человек. Весь день в школе. Как ты сама сказала, постоянно делаю что-то за других, остаюсь допоздна после уроков. Потом стою в бесконечных очередях. Воспитываю детей. Никого не обижаю. И тем не менее, любая мысль, которая может прийти мне в голову — всего лишь мысль! — это уже преступление. Все только и ждут случая, чтобы меня осудить. (Она поворачивается и неожиданно бросается в противоположный конец комнаты). Нет, не могу! Это слишком жестоко!

Ее переполняют эмоции. Она стоит отвернувшись. Ее мать не оборачивается. В наступившей тишине входит Помощник директора с картиной в руках; картина повернута к нему лицом. Ему около 35 лет. На нем синий костюм. Он явно нервничает.

Помощник. Вот картина.

Валентина.　Где?

Помощник. Вот, здесь, у меня, Валентина Сергеевна. (Он протягивает к ней картину, все еще стоя в дальнем конце комнаты. У него несколько озадаченный вид).

Валентина.　Так поставьте ее.

Помощник. Куда?

Валентина.　Да хоть туда.

Она указывает на стоящий в отдалении стул. Помощник прислоняет картину лицом к спинке стула.

Помощник. Вы на нее взглянете?

Валентина.　Да, чуть позже. Я сейчас с дочерью разговариваю.

Софья. Извините, пожалуйста. Как невежливо получилось. (Она приходит в себя и, видя его замешательство, идет к нему через сцену, чтобы поздороваться за руку.) Софья Епилева.

Помощник.　Тимофеев. Помощник директора.

Валентина.　Не сомневаюсь, что вас послал ваш начальник. Сам побоялся прийти.

Помощник. Что, простите?

Валентина.　Если он такой робкий, то к чему было вообще меня вызывать? Зачем я ему понадобилась? У вас же есть свои эксперты.

Помощник. Конечно, есть. По всем направлениям.

Валентина.　И что они говорят?

Помощник. Тут возникла небольшая проблема. (Он нервно поглядывает на Софью, словно недоволен тем, что при разговоре присутствуют обе женщины). Как бы это сказать? Наметились некоторые разногласия. Наши ученые привыкли работать с более старыми полотнами.

Валентина.　Да, я понимаю.

Помощник. Мы хорошо разбираемся в хронологии пигментов, владеем радиоуглеродным методом, рентгеновской кристаллографией, пользуемся «мокрой» химией. Все эти методы просто незаменимы, когда полотно достаточно старое. Потому что подделки, как правило, выявляются при установлении возраста картины.

Валентина.　Конечно. А Матисс — слишком недавняя история.

Помощник. Совершенно верно. (Улыбается, по-прежнему нервничая). Именно это мы — то есть руководство музея — и сказали экспертам. Я имею в виду, не нашим, а министерским.

Валентина.　Понятно.

Наступает пауза, во время которой Помощник пытается определить, поняла ли Валентина суть проблемы. Затем он быстро продолжает: