Читаем Загубленная любовь онлайн бесплатно

CHAOSSS/PRESS

2018

Stewart Home TAINTED LOVE

Перевод с английского Ольга Козлова

Сердечная благодарность Сергею Рыжкову за помощь в издании этой книги.

© Stewart Home, copyright 2006

© Adaptec/T-ough Press, права, перевод 2018

© Ольга Козлова, перевод, 2018

© Алекс Керви, идея издания, 2018

© Алекс Керви, редакторы, 2018

Когда мне было сорок, я решил, что хочу встретиться с ней (мамой)[1]. Или лучше сказать по-другому (а то некоторые читатели могут неправильно истолковать мои слова): когда мне было под сорок, я решил встретиться с ней (мамой) на свой сороковой день рождения. И достичь этого я собирался легко и просто. Поехать в бар «Финчес» на Портобелло-роуд[2] на рюмочку за обедом и встретиться там с ней (мамой), которая отметит это событие со мной и горсткой ближайших друзей. Всё это выглядело таким простым, а как только я решил, что она (мама) найдёт время на поездку, на то, чтобы присоединиться ко мне, уже не имело значения, успеет ли она к назначенному мной сроку. Если на моём сороковом дне рождения мы и не встретимся, у меня всё равно останется почти физическое ощущение того, что она (мама) была на этом юбилее и осталась со мной после него. Опытная путешественница во времени, она (мама) могла превратить любой день по своему выбору в 24‑е марта — так что даже и не явись она на празднование, о разочаровании не могло быть и речи. В то время, когда я занимался подготовкой к празднованию своего сороковника, я ошибочно считал, что она (мама) покончила с собой в семидесятых, так что отдавал себе отчет: ей пришлось бы перемещаться во времени или путешествовать по астральному плану, чтобы встретиться со мной. И только на следующий день после назначенной мною встречи с ней (мамой), а именно 25 марта 2002 года, я выяснил точную дату её смерти: 2 декабря 1979 года. И чем пристальнее я всматривался в обстоятельства её (мамы) кончины, тем более непроницаемой становилась окружающая её завеса тайны. Однако, когда я, наконец, заполучил мамины бумаги, практически мгновенно нашлись ответы на многие вопросы, ставившие меня в тупик.

В начале и середине шестидесятых она (мама) жила всего в нескольких минутах ходьбы от «Финчес». Ещё точнее — снимала двухкомнатную квартиру на последнем этаже перестроенного дома 24 по Бассет-роуд. «Финчес» долго был питейным заведением богемы, а мама моя принадлежала к битникам. Так что если обоснованно судить о том, где она (мама) могла выпивать в шестидесятые, то «Финчес» ничуть не хуже любого другого варианта. А теперь я точно знаю, что в «Финчес» мама ходила, хотя не чаще, чем в «Хенекис» или в «Кенсингтон Парк Отель». Чтобы поставить её (маму) в известность о нашей будущей встрече, мне надо было разослать избранным приятелям сообщения по е-мейлу. Я рассудил, что если она (мама) может путешествовать во времени и пересекать астрал, то ей не составит проблем прочесть электронную почту, разосланную мной различным людям, с которыми я в то время общался — и эти сообщения предназначались ей в той же степени, что и им.

В назначенный день я сидел за одним из двух наружных столиков на Элджин-Крессент — на перекрёстке этой улицы с Портобелло-роуд и находится «Финчес». Спустя несколько недель я узнал, что выехав с Бассет-роуд, мама некоторое время жила в доме 55 по Элджин-Крессент. Но тогда, в свой сороковой день рождения, сидя с видом на стакан Гиннесса и спиной к Портобелло-роуд, я и не знал, что пялюсь на ту самую улицу и дверь, из которой она (мама) могла бы появиться, если бы я сумел оказаться в прошлом.

Основания считать, что она (мама) покончила с собой, у меня были простыми: я начал искать её в 1985 году и через шестнадцать лет напрасных поисков решил, что лучшим местом для продолжения изысканий будет царство мифов. И вот, открыв телефонную книгу на не совсем случайной странице, я отыскал там кого-то, проживающего в «Камелот-Плейс» под именем, которое когда-то носила мама. На самом деле эта личность даже не была её (мамы) полной тезкой — в книге было написано «Дж. О'Салливан», а мама в большинстве документов, которые я к тому времени видел, звалась Джилли О'Салливан. Оказалось, что «Дж. О'Салливан» зовут Джюстин, а не Джилли, но я ещё не знал этого, когда писал ей письмо, в котором представился исследователем с телевидения, мол, изучаю связи между битниками с Ноттинг-Хилла и движением хиппи и разыскиваю Джилли О'Салливан. Джюстин написала в ответ, что она вовсе не Джилли, но у неё была дальняя родственница по имени Джиллиан, которая, насколько ей известно, в шестидесятые годы жила в Лондоне, а в семидесятые покончила с собой.

В конце концов Джюстин свела меня с одной из моих же тётушек, и это была та самая старшая сестра, которая передала мне её (мамины) бумаги. Тётя собрала полный архив, намереваясь когда-нибудь прочесть его, но так и не смогла приняться за чтение, потому что была очень близка с мамой и тяжело переживала её смерть. Её (мамы) бумаги были в полном беспорядке, но, вне всякого сомнения, представляли собой огромный интерес ещё и потому, что её жизнь прекрасно иллюстрировала культурные сдвиги в эпоху шестидесятых и семидесятых годов. Биография её (мамины) и тех многих женщин, которые, подобно ей, так и не попали в зону интереса профессиональных историков — и очень жаль, потому что доступ к данным материалам полностью изменил мои представления о размахах маятника лондонской жизни и о том, что из этого всего вышло.

Её (мамины) бумаги, сохранившиеся у тёти, включали дневники, письма и набросок автобиографии. Я вложил их в эту обложку, постаравшись, насколько было возможно, расположить их так, как если бы она (мама) описывала события своей жизни в хронологическом порядке. Тем не менее, самая первая часть — явное и очевидное исключение из этого общего правила: события, описанные в том материале, что я расположил в самом начале, произошли спустя несколько лет после того, как она (мама) впервые приехала в Лондон; они как бы вводят обычного читателя в мир, в котором она жила. К тому же, похоже, что именно этот документ она (мама) написала первым, когда подводила итоги своей жизни. Вообще-то всё, что написано ею (мамой) о своей жизни с шестнадцати до тридцати пяти, писалось через призму восприятия женщины, которой далеко за тридцать, и она всё время переключалась с одного времени на другое, так что просто нельзя располагать её тексты в строгом хронологическом порядке, не уничтожив при этом последовательность событий, которые она описывала. Считаю необходимым ещё раз подчеркнуть крайне малую вероятность того, что порядок, в котором я расположил материалы, соответствует именно тому, в котором они были написаны; а также оговориться, что разрозненные листы, на которые она (мама) торопливо набрасывала свою автобиографию, были в полном беспорядке, когда попали в мои руки. Бумаги хранились в большом коричневом конверте, на котором её (маминым) почерком был написан адрес тёти и стоял почтовый штемпель «Лондон, 3-10,1 дек 79». Я едва редактировал эти записи, однако пришлось кое-что исключить, чтобы в тексте было поменьше повторений. Гораздо большее сожаление вызывает то, что невозможно включить сюда всё, что было написано ею (мамой) касательно её участия в торговле наркотиками и проституции, поскольку ряд известных людей, которых она упоминает, в настоящее время живы и скорее всего будут категорически против публикации материалов на эту тему. Надеюсь, в ближайшем будущем всё же появится возможность более полно обрисовать полусвет, в котором она (мама) вращалась, и множественные пересечения его с мейнстримом политики и индустрии развлечений. Я позволил себе вставить в текст две распечатки магнитофонных записей, сделанных ею (мамой) и оставленных для сохранности у тёти летом 1976 года, непосредственно перед тем, как мама выехала в США на курс лечения от рака в клинике Майо — мне эти расшифровки показались нужными в качестве связующего звена. И снова — среди голосов на пленке встречаются и голоса известных людей, которые живы и поныне; и поэтому публикация наиболее любопытных материалов, связанных с этими людьми, сейчас невозможна.

Я взял на себя смелость добавить к материалам, собранным ею (мамой), свидетельства о её жизни со стороны некоторых её друзей. Я отредактировал эти дополнительные материалы в виде единого киносценария. Когда-нибудь я, возможно, сниму по этому сценарию короткометражный фильм, чтобы лишний раз явить людям примеры катастрофической несостоятельности английской коронерской[3] системы. Наконец, я обязан заявить, что я крайне благожелательно отношусь к подавляющему большинству её (маминых) мнений, но, тем не менее, далеко не всегда сказанное ею полностью совпадает с моими собственными воззрениями. В связи с этим должен указать, что я вставил заголовки в её (мамин) незавершённый труд, разбив его на главки, причём так, чтобы подчеркнуть, в чём мои взгляды отличаются от маминых. Некоторые из этих заголовков — названия песен, которые мне особенно нравятся, что заодно указывает на мою любовь к музыке «соул». Она (мама), как и все мы, была дочерью времени, в котором жила; а наш, нынешний мир во многих отношениях изменился до неузнаваемости по сравнению с тем, который знала она — причём не так уж давно. Разумеется, я очень горжусь ею (мамой), и меня глубоко расстраивает то, как с ней обходились многие известные люди.

Ллойд О'Салливан, Лондон, 24 марта 2005 года

Джордж был американцем. Он сказал мне, что учится в Оксфорде. И что его фамилия — Уайлд[5], но вот в это мне как-то не очень верится. Я познакомилась с Джорджем в клубе «Генерал Гордон», заведении, которое тогда располагалось на Брюэр-стрит в Вест-Энде[6]. Когда в шестидесятые я работала девочкой в баре, практически никто не назывался своим настоящим именем. В тот один-единственный раз, когда Берти Грейсон, который управлял «Гордоном», оставил меня без присмотра в своём кабинете, торопливый обыск в ящике его письменного стола выявил паспорт на имя Рудольфа Стэммлера, но с фотографией Грейсона. Девочки Берти приходили и уходили. Те же, что исчезали, потом возвращались под новым именем, обычно полученным в результате брака, продолжительность которого исчислялась скорее днями, чем месяцами.

Мужчины приходили в «Гордон» не за едой — готовили здесь неважно, а цены на еду были высоки. И вряд ли большинство из них приходило смотреть концертную программу, хоть она и была очень даже классной. Клиентов привлекала в «Гордон» возможность подсесть к девочке и угостить её шампанским. Я была прямо-таки создана для такой работы, потому что она давала мне возможность ночь за ночью напиваться вдрызг — и чем больше я пила, тем больше зарабатывала. Я получала комиссионные с каждой порции выпивки, заказанной мужчинами, к которым подсаживалась. Мне нужно было собирать трубочки для коктейля (они были особого дизайна), вставлявшиеся в каждый стакан, и моя выручка зависела от того, сколько трубочек оказывалось у меня к рассвету. Большинство клиентов, которых я раскручивала, были бизнесменами средних лет из различных графств Англии. Они доставали меня разговорами о биржевых курсах и абсурдных налоговых ставках, которыми их душили. Я делала вид, что меня всё это впечатляет — в мою работу входило кивать и поддакивать. Конечно же, я предпочитала молодых ребят из состоятельных семей, которые время от времени заходили в «Гордон», особенно группу парней-суфиев, чьи отцы были нефтяными шейхами. Джордж казался моложе, чем любой другой, кого я до сих пор видела в клубе; и как все американцы при первом посещении, он был потрясён тем, что заведение такого рода способно процветать в Лондоне.

— Если перенести его домой, — сказал мне Джордж с тягучим южным выговором, — это место и пяти минут не должно протянуть. Его в момент закроют.

— Ну это всё-таки не Литтл-Рок[7], Клан[8] не может выставить нас из города.

— Я не с юга, — соврал Джордж. — Я из Большого Яблока[9], вырос на Манхэттене.

— Вот и хорошо, — ответила я, коснувшись его руки.

— Не смей обращаться со мной, как с ребенком! — и как только у него вырвались эти слова, я поняла: Джордж из тех парней, у которых встаёт, стоит им разозлиться на женщину.

— Слушай, — сказала я, — «Гордон» закрывается через час. Если хочешь, могу показать тебе по-настоящему стильные места, когда закончу здесь.

— А это где? — спросил Джордж.

— В «Кузенах», там сегодня Берт Джанш[10].

— Где-где?

— «Ле Куззенс», — произнесла я с английской интонацией — так произносили все завсегдатаи «Les Cousins». Правда, произнося это название, префикс «Les» обычно всё-таки опускали.

— А, я понял, «Лэ Кюзен», — повторил Уайлд с правильным французским произношением, выдав тем самым, что он только читал об этом месте, но сам никак не был с ним связан. — Это клуб битников. Мне говорили, там у половины посетителей из карманов торчат томики Джона Стейнбека[11].

— Там клёво, — возразила я. — Его так назвали после фильма Клода Шаброля[12].

— Там можно будет раздобыть косячок? — с надеждой поинтересовался Джордж.

— Если захочешь, и кое-чего покруче раздобудем. Закажи мне ещё бутылочку пузырьков, а когда мы её прикончим, уже можно будет и в «Кузены» двинуть.

В три часа утра мы неспешно шли через Сохо. От Брюэр-стрит до Грик-стрит было всего несколько минут. «Кузены» находились в цокольном этаже здания номер сорок девять. Непосредственно над «Кузенами» располагался ресторан, а на самом верхнем этаже — нелегальный игорный клуб. Мы уже собирались спуститься в людный подвал, но тут ко мне прицепился мой двоюродный брат Зигги Уильямс по прозвищу «Пантера» — он пулей летел с верхнего этажа, из притона.

— О-о, Джилли, тебя-то я и искал, надеялся тут встретить, — просиял Зигги. — Что-то мне сегодня чертовски не везло наверху. Так что если ты не подбросишь мне хоть немножко налика, придётся мне попахать, прежде чем меня обратно за стол пустят.

— Джордж, — занялась я официальным представлением, — это мой дядя Зигги. Тот самый парень, который свистнул у Софи Лорен её бриллианты, когда несколько лет назад она приезжала на съёмки в «Элстри»[13]. Он самый лучший вор в Британии и, наверное, самый плохой игрок в мире. Сейчас он на мели — ищет, где бы перехватить деньжат, чтобы вернуться к игре.

— Рад познакомиться с вами, сэр, — отчётливо возвестил Джордж, протягивая пять.