Читаем Загадка Меривезера онлайн бесплатно

Мы занимаемся литературной самодеятельностью – переводим детективы времен Агаты Кристи, и пытаемся собирать средства на их издание. Жаль что книги в жанре классического детектива выходят так редко. Вернее, выходят они часто, но в основном это постоянные переиздания все тех же Кристи, Конан Дойла и еще нескольких авторов, которых можно по пальцам пересчитать. А вот остальных писателей, которых в те годы было немало, печатают редко. И вот мы решили взять дело в свои руки и наладить выпуск новых переводов малыми силами.

P.S. Несколько неловко заниматься сбором средств на новые переводы – вроде как попрошайничать, но все же надеемся, что книжки, над которыми мы работаем, интересны не только нам. А значит попрошайничам не в корыстных целях, а ради общего дела.

Если кто желает в этом поучаствовать – загляните к нам в блог http://deductionseries.blogspot.com или в нашу группу Вконтакте — vk.com/deductionseries

Страх? Страх! Когда последний полицейский наконец-то вышел из дома, я смутно понимал, что я – Кадуолладер Ван Гартер, сидящий у окна и взирающий на пробивающийся сквозь туман рассвет. Но если бы в этот момент кто-то настаивал, что я – Красная Шапочка, восклицающая: «Бабушка, какие у тебя большие зубы!», то я наверняка согласился бы с этим, притом не из желания показаться эксцентричным. Все, что было Кадуолладером, и все, что я знал в течение шестидесяти с лишним лет, испарилось – вероятно, вытекло вместе с потом, а оставшийся в столовой объект, скорее походил на воздушный шарик, раздутый от страха до невероятных размеров.

Стоило бы мимоходом заметить: трусость никогда не была свойственна семье Ван Гартеров. Если вернуться от настоящего времени к дням старого Генриха,[1] то было бы не найти такого Ван Гартера, который испугался бы чего-то, кроме по-настоящему страшных вещей: испанских пушек, индейских томагавков, немецких пулеметов, да и те раззадоривали его и давали стимул проявить храбрость. Я не ориентируюсь только на героев из семейной истории. Вероятно, они просто были горячими воинами. Но в течение многих лет они отважно встречали удары судьбы, даже если им приходилось биться со Смертью.

Впервые Смерть навестила нас той ночью, и хотя тогда я этого не знал, она придет еще. Но в то утро меня беспокоило другое. Смерти я не боялся. Ни один достойный человек, проживший более трех десятилетий, не боится смерти или ее посланников. Если бы в тот момент я знал, что кто-то где-то прячется, я бы испытывал покой. Я даже не боялся того, что вскоре найдут убитой мою племянницу Вики, которая час назад ушла к себе в комнату. Будь я посообразительнее, я бы боялся этого. Но нет, моя проблема была в том, что впервые я боялся жить, и причину моего страха было не устранить. Я не имею в виду, что меня что-то подстерегало, а я боялся взглянуть ему в лицо. Я хочу сказать, что во время ужасов прошедшей ночи оно предстало передо мной, а я так сильно отказывался посмотреть ему в глаза, что оно ушло. Исчезло. А вмести с ним ушло и осознание себя как Кадуолладера Ван Гартера, а осталось лишь самое нелепое, что может быть на нашей планете – перепуганный до ужаса пожилой толстяк.

Если бы только что вошедший в столовую Пол Кизи не был по уши влюблен в Вики (или в ее деньги – что, как я полагаю, для парня такого рода одно и то же), то в бледной улыбке, которой он одарил меня, было бы больше веселья и меньше жалости. Затем он с деланным английским акцентом заметил: «О, здесь мистер Ван Гартер. Мерзкое дело. Да?». Акцент притворный – он никогда не был дальше своего родного Орегона.

Он выдвинул стул и повернул его спинкой вперед, чтобы сесть, расставив ноги – манерность слабаков, пытающихся казаться мужественными. «Думаю, – продолжил он, – нам надо что-то сделать, если вы понимаете, что я имею в виду».

Я попытался закрыть рот, но обнаружил, что он и так закрыт. Тогда я попытался открыть его и к своему облегчению услышал ответ: «Вызвать Шерлока Холмса или Маленгрина».[2]

Я не образован и при малейшей возможности пытаюсь проявить те клочки знаний, что у меня есть – более сорока лет назад меня выгнали из колледжа за попытку изобразить из себя сына богача. Мой отец, да благословит его Бог, не стал подымать шум, а пригласил меня посмотреть, что можно сделать в роли сына бедняка, и приостановил мое пособие на год. В конце того года я был настолько занят, помогая Гроверу Кливленду[3] воевать с апачами в Техасе, что позабыл о возвращении к классическому образованию. В течение следующих четырех лет я… ну, если кратко, я занимался прочими делами – теми, которые я находил более интересными и более плодотворными, нежели изучение греческих глаголов.

В 1981 я прекратил участие в строительстве канадской тихоокеанской железной дороги (там я командовал прекрасной командой китайцев). Оказавшись как-то вечером в заведении, куда мне было не положено ходить, я собрал стрит-флэш и, забрав весь выигрыш, отправился домой – навестить родных. Но я нашел Бостон тесным и ограниченным; так что я снова отправился на Запад, не получив на то отцовского благословения, но и не оставив за своей спиной разбитого материнского сердца: ее сердце, конечно, было бы разбито, знай она об этом. Но случилось так, что той зимой она была очень занята в Европе – старалась изо всех сил выдать мою сестру Харриет замуж то ли за принца, то ли за герцога, то ли за графа. Отец никогда не раздавал благословения и боялся идти навстречу, опасаясь того, что я увижу, как он обеспокоен моей решимостью самостоятельно добиваться успеха. Покинув его, я услышал мягкие, христианские проклятья, сопровожденные угрозами не оставить мне ни пенни. В итоге он завещал мне половину своего состояния (в чем я не нуждался, благодаря паре золотых приисков в Юконе; и если бы он оставил его кому-то еще, то, вероятно, сейчас я был бы еще находчивее). Но прочитав письмо от адвоката той ночью в Доусоне, я пролил горячие слезы, которые тут же превратились в бахрому сосулек на моем небритом лице. После этого я в последний раз в жизни напился до одурения.

Кстати, об одурении – упоминание о нем может послужить поводом вернуться к разговору между мной и молодым дурнем Полом Кизи.

– Маленгрина? – спросил он.

– Как помнишь, он ходил с сетью для ловли дураков.

– Вы имеете в виду полицейских?

– Конечно, – я думал в первую очередь о себе, но предпочел не говорить об этом.

– Но, кажется, они не нашли никаких зацепок, не так ли?

Кизи предложил мне сигарету, но я от нее отказался. Набив свою трубку, я спросил:

– Во дворе что-нибудь нашли?

– Нет. Ничего. Никаких следов, никаких улик. Но тот разделочный нож… Пистолет, конечно. Знаете, чем больше я об этом думаю, тем более странно выглядит разделочный нож, прямо за окном гостиной… Совершенно необычно, вы понимаете, о чем я?

Я разжег трубку. Через первые клубы дыма я заметил, что Пол Кизи своеобразно смотрит на меня. «Ах, этот хитрый прищур. Этот джентльмен присматривается ко мне», – подумал я и выпустил еще один клуб дыма, и, приняв вид того старого Кадуолладера, внезапно согласился:

– Да. Довольно странно, что ты нашел во дворе тот разделочный нож, – ответил я и попытался присмотреться к нему в ответ, но тут же бросил это бесплодное занятие.

Всякая живая душа, бывшая в Меривезере[4] прошлой ночью, то есть в ночь убийства, знала: у Пола Кизи – железное алиби.

Он был диктором и оператором на маленькой радиостанции в Сэтори-Бэй, и всякий человек, настроившийся на местную станцию «Эй-Би-Си», слышал его весь вечер: вступление, приветствие, славословия, объявления – все это Пол Кизи делал с английским акцентом, звучание которого выдавалось за скромность, наивность и что-то очаровательное.

Такое превосходное алиби досадно озадачивало, ведь с моей точки зрения он подходил на роль злодея лучше всех, причастных к преступлению. Судя по моему первому впечатлению о нем, в былые времена его называли бы жуликом и шулером, так как он путешествовал вместе со странствующими лекарями и обирал доверчивую публику. Позже, когда я узнал его чуть лучше, я решил, что такое его описание слишком хорошо для него – оно не учитывает непокорную женственность его характера. Правда, справедливости ради, стоит сказать, что Вики с самого начала настаивала на том, что я ошибаюсь в отношении к Полу. Она описала его как бедного ребенка любящей матери, страдающего от комплекса неполноценности.[5] По ее мнению, с Полом все было бы в порядке, не будь у него таких длинных ресниц и если бы он не был так безнадежно красив.

Но этим утром он был не так привлекателен – из-за нервного напряжения и недостатка сна. Но когда я и слушал его, я благодарил удачу за то, что его мать уехала на отдых. И поскольку меня волновало состояние эмоционального и физического здоровья Вики, я нашел Пола отличным отвлекающим средством. По ошибке, которую я позже объясню, мне показалось, что он объясняет причину моего страха, и я понял, что весь Меривезер вскоре окажется по уши в грязи. Так что оставался лишь шаг до вывода: никого из нас не радует эта ситуация, а значит, что чем раньше мы раздобудем кого-то, более способного, чем местная полиция, тем лучше.

Сначала меня охватил порыв позвонить своему адвокату в Портленд и немедленно пригласить его в Сэтори-Бэй. Но мне пришло в голову, что столь спешное обращение к адвокату может не очень хорошо выглядеть, ведь пока никто не ставил под сомнение нашу невинность. Нет, подумал я, следует проявлять рвение, а не робость. Рвение раскрыть злодея – бескорыстное, альтруистичное рвение, порожденное исключительно стремлением добиться абстрактной справедливости.

После того, как Пол Кизи ушел, я минут десять или больше сидел и размышлял наедине с самим собой. Затем я прошел в холл, взял телефон, и поскольку было только шесть утра, я легко дозвонился до Сан-Франциско. Я позвонил домой к Линн Макдональд.

После того, как я представился и объяснил, что произошло, я сказал, что если она немедленно сядет на самолет (а если потребуется, она может даже купить его) и, не делая остановок, примчится в Меривезер, Сэтори-Бэй, Орегон, то она сможет назвать собственные условия, на которых будет вести расследование.

Она улыбнулась (я глуховат, но слышу улыбку женщины на том конце телефонного провода) и ответила, что может немедленно прибыть. А я, такой дурак, почувствовал облегчение и вприпрыжку поднялся по лестнице – сообщить Вики о своей находчивости и выслушать ее восхищения.

По моему убеждению, у всякого разумного человека где-то в голове есть тайная извилина, в которой прячутся безумные мысли. Так что, встречая нового человека, я начинаю выискивать эту извилину, и если я не могу найти пристрастия к чему-либо, от антиквариата до японоведения, включая детей, собак, болячки, мораль, охоту на уток, испанский язык, диету, гольф, золотых рыбок, то я решу, что он отнюдь не является превосходным человеком. Во время меривезерских убийств моя собственная мания была той же, что и во время предшествовавших двадцати двух лет: ее звали Виктория Ван Гартер.

Вики – младшая дочь моего брата Генри. Пока мать разыскивала принцев, герцогов и графов, Харриет все испортила, влюбившись в сына всего лишь рыцаря – сэра Бодли Кроуиншенка, и выйдя за него замуж. Ну, знаете каковы семьи. Ван Гартеры общались с Кроуиншенками, и со временем мой брат Генри женился на младшей дочери Кроуиншенков, которую звали Мюриель Вайолет Виктория. Он привез ее домой, в Бостон. Вики родилась там. Я был ее крестным. Генри был убит в Шато-Тьерри.[6] Мюриель, да покоится она с миром, умерла от гриппа менее чем через год после смерти Генри. Таким образом, я стал опекуном Вики и попечителем ее наследства.

С того времени Вики делала все возможное, чтобы заботиться обо мне, учить меня, направить на должный путь и всячески наставлять меня, так как все престарелые тучные холостяки должны желать быть наставленными. По правде говоря, ее порядки временами бывали слишком жестки; но она всего лишь женщина, искренне называвшая меня «родным». Я никогда не собирался садиться на диету или менять что-либо в своем распорядке, но у нее и не было таких желаний – она заверила меня, что я хорош такой, какой я есть. Я никогда не экспериментировал со средствами для укрепления волос, кроме нескольких дней, после которых карие глаза Вики смогли увидеть, что на моей блестящей лысине выросли волосы – такие же густые, как яровая кукуруза в Айове.

Надеюсь, что позже у меня найдется время объяснить, почему во время убийств Вики проживала не в одном из наших домов на Тихоокеанском побережье, а в пансионе маленького городка Сэтори-Бэй. А сейчас я могу лишь сказать, что моему дородному телу потребовалось слишком много времени для того, чтобы подняться по лестнице после телефонного разговора с Линн Макдональд и пройти по коридору, содрогаясь от вида запертой третьей двери, мимо которой нужно было пройти по пути в комнату моей племянницы.

Я постучал. Вики распахнула дверь. Теперь она была не в платье, а в домашней пижаме, шелк которой хитро подчеркивал ее стройность. Она схватила меня за лацкан и затащила к себе в комнату. Ударом ноги она закрыла дверь за нами.

– Я думала, ты никогда не придешь! – сказала она. – Где ты был? Как ты мог так долго задерживаться? Мы должны все обсудить. Нам нужно понять, что к чему. Мы должны знать, о чем говорить. Я расчертила график по часам. Он будет обнаружен при помощи маленького круглого объекта. Нам нужно найти его. Нам нужно обдумать план…