Читаем Задыхаюсь (СИ) онлайн бесплатно

========== Часть 1 ==========

Ты уходишь, а я остаюсь

(Мечтаю лишь кинуться следом),

Ничего не изменится – пусть

(Удар сильнее неведом)…

Чтобы мысли мои пустели

(Все мгновения так коротки), –

Уходи, и путь твой устелют

Кровавые мальвы цветки.

© Imagica

В день, когда враг, угрожавший Тедасу, был побежден, в миг, наиболее подходящий, чтобы строить планы на будущее, в то время как весь Скайхолд пировал, Фредерика узнала, что смертельно больна.

Первый приступ застал ее в одиночестве и в глубокой печали. Тревельян укрылась в своих покоях, не рискнув остаться на пиру: тем, кто сейчас вздымал в воздух бокалы и кружки — за Инквизицию! за Инквизитора! — вовсе не нужно было видеть ее осунувшейся, с неприкаянным видом блуждающей между людьми, а вести себя как-то иначе она уже не могла. Фальшь в ее голосе и улыбке распознали бы сразу. Ее сердце стремилось далеко, здесь ей не было места.

Она хотела уйти вслед за Соласом.

Она бы сказала: «Куда бы тебя ни влекло, мне нужно быть рядом».

Едва отгремело эхо решающего сражения, как Солас оставил ее, ничего не объяснив и не дав возможности объясниться. А впрочем, неужели она бы ею воспользовалась?

Ведь он сказал: «Я уважаю тебя».

Триумфальный рев армии, узревшей победу Вестницы над древним злом, и долгожданное осознание: мы смогли, — казалось, все это должно было отпечататься в памяти раскаленным клеймом… Но почему-то главный миг ее жизни выглядел тускло. Враг побежден — кошмар, терзавший Тедас больше года, закончился; звучное слово «победа» поддерживало ее на ногах, точно воздух сгустился и не давал ей упасть без сил; рассвирепевшая в жилах магия, которая только что ломала ее пополам — сколько пришлось пропустить через себя? — понемногу возвращалась к прежнему неспешному течению, а в голове… было сложно. И бестолково.

Солас сказал: «Что бы ни случилось, знай: я всегда буду тебя уважать».

И если бы Фреде хватило сил и отчаяния, чтобы разбить выстроенную из этого слова преграду, то она поклялась бы ему… Но язык отяжелел, как бывало всегда, когда их простые, понятные отношения угрожали выйти за рамки. Бессмысленный шанс, едва ли не насмешка. Схватишься за него с надеждой — и смотри, как он, превратившись в серый песок, утекает сквозь сжатые пальцы.

Смотри, как Солас отдаляется от тебя и выбирает одному ему ведомую дорогу. И ускользает.

Теперь ее мысли сопровождал образ скорбящего эльфийского мага — сам собой вспыхивал перед ней, стоило прикрыть веки. Лишь бесплотному воспоминанию она могла обещать, что найдет его и всегда будет рядом. А любые, даже невысказанные, даже самые затаенные клятвы Фредерика стремилась сдержать, чего бы это ни стоило; и значит, Сестра Соловей могла сколько угодно твердить, что поиски тщетны, ведь Солас не хочет быть найденным…

Чушь.

Глубоко внутри себя Фреда верила, что все это чушь. Глубоко внутри жила уверенность, что рано или поздно ей выпадет еще один шанс.

Глубоко внутри зарождалось новое, чужеродное, пугающее чувство.

Оно проросло слишком быстро.

Холодный горный воздух при очередном вдохе вдруг застрял в горле льдинкой, острой со всех краев. Одна рука в кожаной перчатке вцепилась в перила балкона, на котором леди Инквизитор провела в раздумьях несколько часов; другая схватилась за шейный платок с такой силой, что ткань лишь чудом осталась цела. Странное ощущение (оно напоминало длинный ворс, терпкий на вкус) прорвалось сквозь сжатые губы, но не в виде слов. Фредерика закашлялась болезненно и надрывно, так, что легкие стиснуло горячим жгутом.

Кашель звучал и чувствовался отвратительно.

Здравая мысль — надо вернуться к камину — заставила Фреду покинуть балкон неверными, спотыкающимися шагами. Навалившись на стену, вся красная от натуги Тревельян содрогалась в приступе истязающего кашля, и это все меньше походило на обычную простуду. Что-то мешало дышать.

Что-то перекрыло, закупорило трахею.

«Я же умру», — мелькнуло в темнеющей голове. Поразительно. Глупо. Победить бессмертного тевинтерского магистра и его оскверненного дракона за один вечер, чтобы на рассвете загнуться от кашля у себя в комнате. Вот вам и героическая Вестница Андрасте… Перед всем миром будет стыдно до ужаса.

Еще один хрип оцарапал стенки горла, и тогда Фредерика собралась с силами, достаточными, чтобы ударить себя в грудь кулаком.

Спасай себя сама, пока еще можешь. Спаси себя!

Еще один глухой удар и — о, счастье! она задышала, задышала до боли в ребрах, до пролившихся слез на щеках. Ее колени подломились, и ослабленная Тревельян рухнула на четвереньки. Казалось, она будет приходить в себя целую вечность, давясь просто по инерции.

Все же способность соображать понемногу вернулась, и тогда Фреда, к своему удивлению, ощутила на языке что-то тонкое, щекочущее, нежное, как кусочек шелка, но с овощным привкусом. Она подавилась? Когда? Она ведь даже не ужинала сегодня, да и пять минут назад самочувствие (физическое, а не моральное) было отличным.

Все еще мелко дрожа, Фреда подставила ладонь и сплюнула в нее… лепесток.

Лепесток.

Светло-розовый, покрытый узором из продольных лиловых артерий-прожилочек, своей формой он напоминал сердце. Вестница тупо уставилась на это крохотное явление, влажное от ее слюны. Ему почти удалось убить ее, и поэтому она не собиралась слишком долго любоваться им. Гораздо важнее было понять, откуда это взялось в ее легких.

В Круге магов Оствика Фредерика Тревельян была одной из самых тихих. Чаще всего ее можно было застать на библиотечном этаже; возможно, она хорошо управлялась с практической магией только потому, что прилежно учила теорию. А поскольку на книжных полках хранились не только учебные материалы по общепринятым школам магии, то за двадцать лет Фреда усвоила и другие науки: историю, географию, литературу… А стоит ли говорить, какой обширный список тем охватывала библиотека Скайхолда, куда торговцы и ученые привозили книги со всего света? Так вот, Фредерика не помнила наверняка, где именно ей довелось прочесть про редкую «цветочную болезнь», но в ее существовании она была уверена. Доказательство — вот оно, беззащитное и хрупкое, в ее ладони.

Что же там говорилось…

Память почти отыскала ответ в ворохе прочих знаний, но запоздала, ведь спустя минуту Фреду скрутил следующий приступ. Она смяла в конвульсирующих пальцах первый лепесток и долго, мучительно пережидала, пока его братья поднимутся вверх по дыхательным путям и окажутся у нее во рту. Пережидала, сражаясь с ними за каждый глоток воздуха.

Пока еще она была сильнее, чем они.

Лепестки действительно походили один на другой, как братья-близнецы. Всего ее легким удалось избавиться от пяти. Фреда бросила их в огонь и еще долго смотрела, как тот выплясывал перед ней, будто надеялся заслужить добавку. Что ж, скоро он ее получит.

Вопрос только в том, сколько времени Вестница сможет его кормить.

*

К полудню ее хватились. Кто-то — Каллен — громко стучался в дверь ее покоев. Кто-то — Жози — встревоженно выкликал ее титул. Кто-то — по всей видимости, Лелиана тоже была там — молча ждал, пока она отзовется. А отзываться Фреда как раз не спешила.

Имело бы смысл просить о помощи, если бы кто-то — не Солас, не Солас, не Солас — действительно мог ей помочь. Но пытаться удержать встревоженных советников от нарушения ее личного пространства тоже было бессмысленно.

Вся ситуация в целом шла вопреки здравому смыслу.

Замерев и выжидая, когда же тревога собравшихся за дверью подомнет под себя приличия, Фредерика попросту оттягивала неизбежное. У нее, просидевшей на полу у кровати все утро, давно ломило затекшую шею и спину. Но она не двигалась, дыша коротко, через раз. Нельзя было давать поселившимся в ней сорнякам много живительного кислорода, хотя стоило бы догадаться: от его недостатка они не умрут. Они питаются другим.

— Миледи, прошу прощения, вы здесь?

Звуки распахнувшейся двери и стремительных шагов вверх по каменной лестнице, наконец-то оживший голос Лелианы… Время вдруг понеслось слишком быстро, и назад его уже не оттянешь. Фреда вжала темноволосую голову в плечи с большим трудом, ведь она слишком долго сидела в одной скованной позе. Одеревенела. Цветет.

Такой ее и нашли. Обнявшей согнутые колени, уставившейся в мертвый камин полумертвым взглядом. Кто бы знал, чего стоило ей не заплакать в ту же минуту? Лишь представив, как она открывает рот и говорит, мол, все кончено, Фреда ощутила терзающую горечь, от которой слезы так и наворачивались. Даже цветы были приятнее на вкус — правда, он ее убивал. Во всех смыслах, приходивших на ум.

— Леди Инквизитор! — это с волнением воскликнула Жозефина, всегда радушная и отзывчивая, абсолютно не заслуживающая того, чтобы делать ей больно. Она поднялась сюда вслед за военачальником и тайным канцлером, чьи сердца тоже придется разбить. Расколоть их на части, чтобы они стали так похожи на ее собственное. Фреда в мыслях обратилась к Создателю, умоляя простить ей грех: сейчас она причинит им много боли. Позже — вынесет еще больше и в одиночку.

Это называют искуплением?

Она остерегалась смотреть этим людям в глаза и потому не увидела, с каким выражением лица (должно быть, на редкость участливым) Лелиана спросила:

— Что с вами, миледи? Вам плохо?

Ей было очень, очень, очень плохо.

Поэтому она сказала:

— Мне… нездоровится.

Голос Вестницы от природы был низким, однако хрипотца — эхо долгого кашля — окрасила его в беспросветно черный тон. Раньше ей неплохо удавалось скрывать свои чувства (по крайней мере, она хотела в это верить), но теперь… Понимала же она, что проживет немногим дольше наспех состряпанной полуправды? Так зачем устраивать бег наперегонки с неизбежным?

Затем, что ей было страшно.

Симптомы смертельной болезни пока еще были менее явными, нежели притаившийся в сердце испуг. Дрожали полные губы, дрожали ресницы, а руки так и вовсе тряслись бы, если бы не сомкнулись в кольцо и пальцы не впились в предплечья. Длинное худое лицо вытянулось еще сильнее; никто не помнил его таким бледным. Даже глаза потускнели, словно их природному цвету наконец удалось просочиться сквозь магический лиловый оттенок. Серые напоминали о пепле у Храма Священного Праха. И о пепле в остывшем камине.

Она бы сказала: «Мне не хочется покидать вас».

Сказала бы: «Я всего лишь хотела любви».

Но вместо этого было скупое: «Мне нездоровится».

— Я приведу штабного лекаря, — сообщила Лелиана, всегда готовая развить бурную деятельность. Виновница их опасений с отчаянием выдохнула: «Не надо», — и не была услышана. Крепкие руки Каллена подхватили ее и потянули вверх после подсказки от Жозефины: «Нужно уложить ее в постель». А Фреда, едва очутившись на ногах, вдруг поняла, что внутри все переворачивается. Нет, пробивается. Нет, пробирается…

Нечем дышать.

— П-прочь! — в ужасе гаркнула она. Вырвавшись из капкана чужих рук, Фреда почти вслепую привалилась к одной из опор прикроватного балдахина, съежилась и зашлась в душераздирающем кашле. Лепестки гадким комком выскользнули из гортани и забили рот, и теперь лишь ее сдвинутые пальцы не давали им вырваться, подобно бранным словам. Каллен, Жози и не успевшая оставить их Лелиана смотрели на это с одинаковой растерянностью на лицах.

А когда Инквизитор отняла от своих губ ладонь с лилово-розовой мешаниной в ней, то общая растерянность сменилась неверием и ужасом.

В наступившей полной тишине Фреда позволила себе чуть-чуть отдышаться, а затем неизбежное оставило ее позади.

— Это заболевание, — начала она отстраненным, усталым тоном, — имеет магическое происхождение. Оно очень редкое и заразное. Но не волнуйтесь: вы вне опасности, пока не дотронетесь до лепестков.

— У тебя… у тебя внутри… — Каллен выглядел так, словно его со всей силы ударили под дых. Или даже так: словно он рассчитывал получить под дых, а жестокий удар пришелся по голове.

— Сорняк. В моих легких прижился сорняк и теперь прорастает… сквозь… — Услыхав, как испуганно охнула Жози, Вестница проглотила то, что собиралась сказать. У них еще будет время обдумать это, вообразить себе самый страшный (и, безусловно, правдивый) исход; они взрослые, побитые жизнью люди с хорошим воображением. Любые детали излишни. — Пока что выходят только лепестки, но со временем это будут бутоны. И лекарь, даже самый умелый, тут не поможет. Я пытаюсь сказать, что эта болезнь часто бывает…

— Летальной.

Спасибо Лелиане: та избавила ее от необходимости наносить им столь болезненный удар. Левая рука Верховной Жрицы была таковой и для леди Инквизитора. Она всегда с безошибочной прозорливостью брала на себя самые неприятные дела. В ее устах это слово прозвучало звонко и увесисто, совсем как брошенный на дубовый стол мешочек монет — плата убийце, чтобы тот забрал чью-то жизнь.

Пауза все не заканчивалась. Глядя на каждого поочередно, Фреда могла бы поклясться, что видит своими глазами подступающее к ним осознание. Вот же оно, как морская волна, накатывает и откатывается, шаг вперед — полшага назад, и с каждым разом упрямо подходит все ближе. Кромсая на части их выдержку, проделывает себе путь сквозь всякие «так не должно быть» и «так не бывает».

Фредерика протянула бы им лепестки со словами: «Вот же, смотрите. Видите? Так и будет».

Но вместо этого почему-то зажала частички цветов в кулаке и поднесла его к груди, накрыв другой рукой. В привычном, хоть и исковерканном, молитвенном жесте.

— Создатель, смилуйся! — выдох Каллена был созвучен ее мыслям. — Ты сказала — «часто», а не «всегда»… Это значит, что где-то существует спасение от всей этой… мерзопакости? Должно же быть! Или лекарство, или целебная магия! Хоть что-то!

Даже потемневшие от влаги, лепестки были чудо как хороши. Они вовсе не выглядели мерзопакостными.

Но Каллен имел полное право их ненавидеть. Вдобавок, он счел бы Тревельян обезумевшей, узнав, что она готова отдать это право ему и вообще кому угодно, потому что не может найти в себе ненависти к плодам собственных чувств. Как и беспощадной, мучительной жалости к самой себе.

Пусть другие ненавидят и жалеют. Им ведь нужно чем-то заполнить голодную пустоту, которая непременно возникнет, когда они поймут, что действительно бессильны.

И она рассказала им, чтобы они, наконец, поняли.

Ее речь дважды прерывалась из-за кашля. На этот раз — без всяких лепестков. Растительному паразиту в легких нужно было время оправиться, да и ей тоже. Фредерика настолько привыкла прятать свою любовь и свою беду, что слова почти умирали на иссохшем кончике языка.

— Эта болезнь поражает любого, кто испытывает… привязанность. Сердечную привязанность к другому человеку. Такую сильную, что ты готов умереть за него и…

Серая печаль в глазах Вестницы давала понять, что она точно знает, о чем говорит. Что и в самом деле — готова, не требуя ничего взамен.

Она вздохнула, качая головой: