Читаем Забвению. Тексты онлайн бесплатно

Сон: думала украсть в букинистической лавке (черные стены и светло-деревянные стеллажи) очень старую книжицу в переплете-панцире. Помню его как биологически-неровный прямоугольник и находящих друг на друга пластин, кажется с застежкою. Называлась она Платочек – стихи придворной дамы 16 века, обращенные к недосягаемому предмету. Название указывало на то, что книжица, – как бы рукописная (но достаточно было бы открыть её, чтобы убедиться в обратном), – принадлежала к роду интимнейших обиходных предметов, никому кроме этой дамы, не могущих довериться.

Не унывай

Невидимый и босой, то один мысок терзая, а то другой, наедине, наедине, наедине, прибегнув к безсловесной речи с её интонациями, которые никак не воспроизвести вслух, не выказав себя читателем какой-нибудь «Книги заклинаний для прогулок в дождливую погоду в саду» и прочих безполезных руководств к действию, либо бездействию, и, – конечно, – неудачником, там где лежит сфера совершённых деяний.

***

Не унывай над белизной листа, —

её скорее обрати в слова, —

для почтальона здесь работы нет

…и не будет.

Ветер помнит, где звезда

Забывай, скользи по кругу —

наполняя паруса,

ветер помнит,

где звезда.

Вилочковая косточка, ломается у основания, – так велики разъединяющие силы, – отодвинувшись за горизонт, выбьешь табурет из-под ног у висельника, – развилка сделается только двумя дорогами.

***

Кровь не молчит, как старое письмо, как сон упрямый, – за ночью ночь, за ночью, за полночь, – и под ноги нарочно не глядишь, и знаешь, – в метро спускаясь, проходя двором, штанины подвернув, в ручей вступая, – несомненно – для тебя, – напитанная солью земля.

***

И милосердный листопад,

за годом год,

за годом год,

за годом

Последние часы

Выдох перекопанной земли, забытые не срезанными астры. Последние часы, чтоб выйти, томясь предчувствием. Палец наколов веретеном, ждёшь, чтобы с шага сбилось сознание, – не ровен час, заснёшь на лавке в парке.

***

Перегоны в обход жилья, на полях круги

под светом пристальным проступят уже к утру, —

печати небесных эшелонов, оставленные,

как и всякий след

в пыли и небрежении, —

покуда из дому никто ни шагу, и разве между штор

взгляд меланхолиею заражённый глянет

на эшелоны

небесные,

быстрее берегов.

С обочины заглядывать в истёртые ветрами небеса,

у сердца выносив паролем перестук колёс —

известно,

не в с'aмом сердце

душа.

Закрытый горизонт

Сворачивает уличка, едва покажется, что выпустить готова —

ведёт, как бы закрыв ладонями глаза – не издали махнёт,

но постоянно рядом, – как бы сама не знает, где свернёт,

а то и раздвоится, – чтобы вновь сойтись? —

и снова привести к развилке? —

всё рядом, – то умчится

недалеко вперёд,

то тронет за плечо из-за спины,

заставив обернуться, то взойдёт

повыше, – указав

на спуск пологий,

в который,

как в распадок,

покатишься,

то на вершину сферы

заманит,

но и спрячется сама

Покинуть такелаж

Дать пылью хрупкой гулкой пустоте осесть,

завесить мебель и светильники,

те мелочи, которые не уберутся с глаз,

попрятать,

не слишком призадумавшись над тем,

чтобы не допустить горчайших расставаний, —

всё это до поры, как до поры и —

выпустить из пальцев нить,

тугую, как натянутая снасть,

покинуть такелаж,

как покидает своё жилище рак,

выходит из покровов

цикада.

***

Заперев на ключ, оставить до поры из глины

горшочки, пару рукавиц и прочее – да! – мимо

не проходить за делом или без дела,

других одежд и книг принять

объятия —

найти закладки и в карманах мелочь

какой в ходу уж нет

***

Сезонный перелёт.

Чему довериться?

Чему довериться, когда столь многое – ложь и небыль? Когда шёлковая мягкость небес – ложь, непознаваемая чрез посредство пальцев, когда не завернуться в рдяной покров перед заутреней, чтоб выглянуть в окно, когда облачные крепости не распахнут ворот и не опустят мосты, впуская путника, прибравшего с собою зонт – не зная как правильно одеться?

***

Перо, черпавшее небесный синевы пригоршни и найденное в парке, обёрнутое ныне валиком волос, принять свидетельством без доказательств, знать – так же, безусловно, как знают, что ночью с кровати ноги лучше не спускать.

Когда-нибудь зимой

Когда-нибудь зимой, когда в полях

разсыпавшися цепью бродят птицы,

и в глубину ушла хитиновая рать,

и колокол далёко слышен, —

волнуя сердце, корабликом

дрейфующее сквозь

пещерные озёра дома

души во тьме и в тишине, —

предвестием касаяся лодыжек

вдруг мимо, словно выдох,

словно вдох, усаженное иглами,

скользнёт незнаемое что-то, —

так вечером отходят все ко сну,

малознакомые,

в своём жилище каждый,

неуспокоенные, —

за осенью вослед

подходит час, в котором пух

небесный не укроет дол.

***

Обманутый молчишь.

Сухие листья шаркают по сухому асфальту и трутся между собою – сухие, поспешные звуки. Какое-то дерево сбрасывает плоды – золотистые как бы выцветшие лопасти, и они решительнее прочих, отданных сию минуту здесь за окном на волю ветра, стремятся к земле, вращаясь вокруг оси, закреплённой в одном из краешков.

***

Всё это, – заполнение пустот, – как в самый час, назначенный для приезда таксомотора, вдруг берутся перекладывать с места на место, и даже из-под клеёнки на столе извлекут ключи, какие-то записки, счета и бланки, а вслед за этим начинается среди всего этого и разыскание билетов. Разорённый отъездом быт.

***

Необязательность, невыносимость пустоты и собственного безмолвия.

Свет

Тревожный, нежный выморочный свет,

в лазури разведённый без следа —

пустой стакан на краешке стола,

один, свидетель безсловесный,

перенесённый в десять тысяч мест,

подальше, из истории изъятый

и обращённый в скрытого лгуна.

***

Ладонью проникать под мёртвую листву,

не находя ни стрелки первоцвета —

пустое небо, тишина в груди,

навязчивый мотив… Нет ничего

под покрывалом сна – пустое небо.

***

Придти, войти,

не шарить выключатель по стене – снаружи

без того довольно света. Ждать тихо-тихо,

спиною сев к стене и руки на коленях

сложив – избегнув окон, не задернув штор,

с собою принеся невинный запах сада,

которым шёл сюда.

Пусть.

Небеса пусты, предчувствия —

и выслушаны, – будут отвергнуты,

придти, войти, а дальше

Румянец

Как снегири на одинокой ели среди боярышника – алые шары. И словно налита в глазах вода – до краешков, – кивнёшь и потечёт. О чём и плакать – не о чем. Как просто, кажется, шагнуть вперёд, прервав ответ на свой вопрос. Прорехи в небе выпускают облака наружу – всё враньё, и небо – подклад. Как спрячут во внутренний карман кота, он забывает, какова с лица одёжа, свернувшись клубом засыпает он, тем временем снаружи

***

расшита ткань

зеркально отражёнными зверьми и словесами,

боже упаси читать их. С лица истаешь, слабость

в руках приобретёшь. Напрасно

перерождается в цветок след, или

слеза, или дыхание, когда произнесёшь

иное слово. Каждый

из них меняет цвет, как будто с переменой кожи

и сам меняешься. Не дозовёшься тайны,

которая так избирает ход

наружу, как будто не для нас, а просто так,

как будто заповедано давно,

без памяти о побудительных мотивах.

Заря какого-то несчастия прихлынет, —

и оно всегда одно – одно, одно.

Скрип и гудение

А дерева

касаются до неба прежде крыш,

и обступают, как трава,

и окунают в свет тела,

в их кронах застревают облака,

а по весне вокруг себя кружок

дыханием оттают, —

и вот,

до самой темноты гудение и

скрип, скрип и гудение.

Сны не приводят к желаемому

Сны не приводят к желаемому. С ними, как с иными злодеями наперёд ясно, что заведут, и так же, как со злодеями, – всё же идёшь. Всё решаешь – затворить ли за собою дверь? – между тем, от неё прошёл далеко, – не выйти, ежели и решишься повернуть назад.

***

Потирающие друг дружку колени в непомерной траве, – ведёт но забывает привести, – даст подержать в руках, и – дело за тобою, – но так и не откроешь, как старенький журнал с историею, – взойти на холм, не окликая сесть рядом, – но

***

Нет никакого холма. Кто бы лёг спать, когда уверится, что не с кем сговориться? – кошмаров нет иных, чем пережитых въяви, в сон не вложить чего бы сам не знал, – всё глубже, всё тесней, оскудевает воздух и не раскинуть рук, и вечные зимы, и что-то непрестанно и кропотливо ждёт попасться на глаза, – едва последыш проклятой семьи в права наследства вступит.

***

Смешок,

взгляд неузнающий,

на краю стола – непозволительное —

я имел неосторожность к вам написать,

ты же имел неосторожность – ответить

в первый раз, после которого

не отложить пера, —

в комнате – никого, забрать и уйти, —

будто не был разоблачён,

трепет, тёплый рот, женское платье —

такие лишние, напрасные —

теперь.

Вечные зимы

И вечные зимы, как жабы в молоке, оставившие ход следить часов, – равно им – что завтра, что теперь, что никогда, но им и не сходить с ума при ветреной погоде. Следы <…> самая пора, пыльца, и пение, и тайная печаль, туман, – окно глядит в невидимый предел, – взойти на воздух, – соскользнуть, – в отчаяньи, но – цел, и словно что-то – было, дотронулась

***

Не нужно розыскивать, – всё тонко, считай, за давностью не помнишь, позабыл. Затянуты узлом за словом слово туго, – кусать и пить до дна <…> и после – как не бывало. На шаг предвидеть любые признаки зари, – быть изворотливу, сражаться до конца, – пускай темно в глазах и звуки глуше, – всё к пробуждению, – оставить за собою хотя бы что-то

***

Как глупо – и верить, и мысли не допускать, по кругу мчать, верчась вокруг себя

***

Тропинка уведёт в далёкие холмы,

как рычажок уводит куклу

в театре за кулиски гор

картонных, и разбегающихся

на две стороны, чтобы раскрыть, —

как раскрывают ладони говоря «увы», —

что руки слабы и сл'aбы попытки выйти

на берег, где уже в песок

носами вогнаны спасательные шлюпки.

***

Десятком тысяч лапок пробегать

ландшафта всякий перепад,

и обнаружить

пустоты, и мостки,

и блоки, нити,

и тот обман,

когда наклонятся,

как будто против ветра,

и выдадут за атмосферы

дыхание. Да мало ли чего

не выдумают, коли обещать

кроме себя и – нечего.

***

Неловкость сопряжённая с дождём,

который требует,

чтобы нас впустили в дом.

Узы слабеют

Ветви сбрасывают перезимовавшие ягоды

и ими усыпано вокруг стволов,

как красными бусами,

которых нитка разорвалась.

***

Узы слабеют,

притяжение земли сильней,

чем крепи сопряжений

плоти.

Ей и принимать дары ветвей,

уставших ждать

крылатых едоков.

***

Одно в другом

что сверху – тоже – внизу.

Плоды равны пернатым —

и для них

даль с близью

поменяются местами

единожды они увидят дом,

как бы далёко отойдя

и обернувшись.

Прибой

На горке сесть, смотреть как набегает

прибой – трав остролистых

и древесных крон

и своешумное, и мерное качанье, —

здесь все и каждый —

поклон и вспять, поклон и вспять,

на волнах далеко не убежать —

всё вверх да вниз и всё на том же месте.

***

Здесь сходство с возвращением домой

и переодеванием в домашнее —

всё то же, ничего не решено.

И гул и скрып

И гул и скрып как будто задевают

за небо в супротивных вращениях,

и те, что пали – не выдюжили.

Лечь на спину в опавшую хвою и наблюдать,

врастая в бессловесность волн грядущего.

***

Полынь при дороге, незаметная потому что всегдашняя.

Кто мимо проходит – обрывает листок или соцветие

и растирает в пальцах и пальцы нюхает.

***

Над цветущим репейником,

над раскаленной мякотью цветка,

как над разцветшим сердцем,

в панцирь покуда не обёрнутым —

белянка-бабочка.

Шорохи и гулы

Шорохи и гулы запустения, —

Где-то – невидимо – обрушается,

растрескивается, сходит на нет.

Что ни делай – всё нестойко,

не выстоит и года, ежели не поновлять.

***

Зиянье тишины и воздух пустоты —

крик вод и земли,

который вызывает боли в сердце.

Ввалившиеся куполы,

искания напрасные —

всё суеты и всё пустые хлопоты,

а всё же утра всё приходят вновь.

***

Незыблем только след

злодейства.

Без дождевика под ливень

Так к спящим приближаются – отнюдь не всякий шум из сна выносит – не слышней, чем переступит лошадь по прошлогодней прели, копыта погружая в труху, избавленную от соков, как в бездну вод – остуживая и смиряя жар крови и забывая, забываясь, мстя неузнаваньем.

***

Без дождевика под ливень выходить и отдаваться дробной тишине, какая отмывает от разговоров о постороннем испод рассудка в котором ею вплавь пущены невнятные мечты – быть может так воображают закрытый дом, который где-то есть, которого крышу осыпают сосны, которого в окна надобна решимость чтобы заглянуть, – даёт уединенье без одиночества, молчание и оборачивает на улице, на столе, возле того дома, оставленной на год тарелкою – в неё и иглы, и коры накопятся, укроют белизну, год повернётся, лопнет антипод забвения – она и выступит, пусть трещины впитали сор времени, осадок, который из сита вымыт, забивается в углы – он одевает собою злато, в нём ли оно росло? Пустая шкурка или долгий сон и пробужденье?

***

И задыхаться, словно бы пытаясь петь под толщею воды в такт набежавшей сумбурной фразе, вдыхая губительный бентальному покой поверхности, завёртку сумеречной меркнущей души разрывая в клочья.

Зима открыла

Перезимовали листья под крыльцом, закрученные стружкою, сухими листками завёрнутые листья, хрупкость уз сулящие цветами ржавчины – распознают металл по ржавым очёсам коры, как и растение, посредством микроскопа и реактивов.

***

Безлистною порой не до малюток, – птиц и зверьков, – убежище пусто, перевёрнутой шапочкой свитое из травы и синтетической веревочки, гамачком прикреплённое к побегам кустарника невысоко над землёй, и он нескоро вознесёт его вверх, как воронье гнездо на мачте в эмалевую синь.

***

Лист, забредший за балконное стекло, оставшийся близ рамы, дальше не заходя.

***

О ветрах судить по кронам, об окончании дождей – по повисшим на веточках и травинках каплям.

Птицы I

Сопротивляясь ветру неподвижны птицы.

Задёрнут шторы, ощупью нашарят на стене

и щёлкнут —

всё по-другому, чем зажечь свечу, —

на спички огонёк не дунут,

и не оставят истекать дымком,

отворотив лицо, ладонью заградя

свечение, которое снесут к себе.

Но тёмная купель безвестности близка —

подвески дребезжат хрусталь поддельный

робок, и голос у него совсем не звонок, —

кружочек света в шторма

зрачке.

Птицы II

Птицы – всё кажется, что они поводят плечами заложенных за спину рук и, наклонясь, подымут в пальцах предмет, чтобы поднести к глазам и рассмотреть.

Птицы поводят плечами,

Рук не выпрастывают из-за спин,

Им читают вслух, думая,

Что они не могут переворачивать страницы

Сами.

Птицы III

Голуби в чердачных проёмах,

блудливыми девами на своих балконах,

ждут-пождут,

не сводят круглых глупых глаз,

того не ведая,

что надо бы на взгляд иной и не ответить,

быть скареднее выцветших обоев,

кода со стен всё снято и от них

всё отодвинуто.

Птицы IV

Внести многоразличных птиц —