Читаем Заброшенный полигон онлайн бесплатно

— Вы, молодой человек, проявили незаурядную настойчивость. Это хорошо. Вялым в науке делать нечего. Если аспирант, лучше всех понимающий значение своей темы, не может убедить других, не может справиться с трудностями на первых же шагах, то лучше ему не ввязываться в эту игру. Пусть идет инженером на производство или в отраслевую науку. Верно, молодой человек?

— Верно! Лично я просто кожей чувствую, как тема давит на меня. В смысле важности.

— Вот-вот! Кожей! Именно кожей! А тема у вас действительно чрезвычайно важная. Потому и обсуждаем. Вообще мне нравится ваш «самовар». И картинки красивые. Но вот вопрос: если этот, как вы говорите, лазерно-плазменный штопор действительно пробьет толщу воздуха до пяти километров…

— Пробьет! Клянусь!

— Хо-хо! Молодец! Однако уверенность в науке хороша, самоуверенность пагубна. Где вы собираетесь испытывать установку? Надеюсь, не в городе?

— Аэрофлот не подпускает ближе чем на две сотни километров — по всем четырем направлениям.

— Правильно, не хотят рисковать…

— Перестраховщики! Чего бояться-то? Это же не пушка.

— Вам, простите, сколько лет?

— Двадцать шесть.

— О! Если бы юность знала, если бы старость могла… Моей внучке двадцать девять… Ну-с, молодой человек, чем сердце успокоится?

— Вы имеете в виду… испытания?

— Вот именно! Где? Когда?

— Тут так. Если уходить слишком далеко от города, то усложняется электропитание установки. Вообще усложняется всё: доставка, монтаж и так далее. Если же слишком приближаться, то растут помехи от сетей и предприятий городской зоны.

— Значит, вы оказались в положении Одиссея в Мессинском проливе, между Скиллой и Харибдой. А помните, как поступил Одиссей?

— Залепил уши воском и велел привязать себя к мачте…

— Молодой человек! Вы путаете. Так он поступил, когда спасался от сирен, этих красоток со сладкими голосами.

— Возможно, возможно. А вы ничего не перепутали? Почему вы сказали «Скилла»? Разве не «Сцилла»?

— Можно и так и этак, но у Жуковского — Скилла.

— У Жуковского?! Это же Гомер!

— А переводчик — Жуковский. Классику надо перечитывать, молодой человек. Так вот, против Скиллы и Харибды, как мне помнится, царица Цирцея не знала средств, но посоветовала не приближаться к Харибде в периоды, когда та заглатывает море, держаться поближе к Скилле, хотя при этом придется потерять шестерых гребцов. Почему шестерых? Не помните?

— Столько ей требовалось на завтрак.

— Хм, потому что у нее было шесть голов. А вообще какие можно сделать выводы из столь поучительной истории? Не мучайтесь, я вам скажу. Во-первых, в мире есть вещи, не подвластные даже богам! Мысль весьма крамольная во времена Гомера. Да и по нынешним — тоже. И как только «Илиаду» и «Одиссею» пропустила греческая цензура?! Во-вторых же, в науке, как и в жизни, надо искать, батенька мой, пристойных компромиссов. Но не всегда! В тех случаях, когда дело идет о чести, об истине, о порядочности, — никаких компромиссов! Только на костер! Ну, а в данном случае, что ж, конечно, надо выбирать золотую середину. Решили, где она?

— Деревня Камышинка, двести двадцать семь километров. Есть подстанция, правда, сельская. И есть старый заброшенный полигон. В годы войны там пристреливали минометы.

— Откуда такие архисекретные сведения?

— Это моя родная деревня…

— Вот как! А подстанция? Хватит мощности?

— Мы прикидывали, должно хватить. Ну, если возникнет дефицит, думаю, на какое-то время можно отсечь все остальное…

— А местные согласятся? Крестьяне.

— У меня отец председатель колхоза, поможет. Я ведь поэтому и выбрал родную деревню.

— Разумно. Тем более, насколько я понимаю, вы уже в цейтноте.

— Есть немножко.

— Аспирант не должен опаздывать с диссертацией, это, знаете ли, все равно что опаздывать на собственную свадьбу. Да? На собственную свадьбу опаздывать не годится. Значит, вы деревенский?

— Был.

— Почему же «был»? Это, молодой человек, навечно, как, скажем, питерский, тамбовский, рязанский, вологодский. Я, к примеру, местечковый. Крохотное было местечко — возле Шклова, — вшивое, грязное. Помню, в сенях нашей хибарки стояла кадушка с селедкой и мы, голопузые, запускали туда ручонки, вылавливали рыбицы и хрустели, как огурцами. А папа любил шутить: «И что за паршивый город Шклов — когда надо разменять десять рублей, так нет этой паршивой десятки». Думаю, папа больше трех рублей зараз не держал в руках за всю свою жизнь. Понимаете, молодой человек, не надо стыдиться места своего рождения. И среды, из которой вышел. Я, например, с гордостью говорю, что родился в местечке. Человек в течение жизни или поднимается, или, наоборот, опускается. Одно дело — родиться в потомственном особняке, в семье, скажем, генерала или министра, и совсем другое — в грязной вонючей хижине. Разные нужны «затраты», я имею в виду душевные, умственные, физические, чтобы выйти «в люди». Так что гордитесь: вы — деревенский!

— Вы говорите — местечковый, а совсем не похожи.

— Не похож — на кого?

— Ну, на местечкового, в том смысле, в каком обычно понимают.

— А на кого похож?

— На нормального академика.

— А есть ненормальные академики? Смешно…

— Извините, неловко выразился. Просто на нормального человека.

— Спасибо! Значит, из местечкового получился нормальный академик. Забавно… Понимаете, трудность в том, чтобы, поднимаясь из среды, которая тебя родила, оставаться нормальным человеком. И других считать нормальными. Вечная Скилла и Харибда и здесь! Как часто люди, едва-едва выбившись «в люди», начинают с презрением относиться к взрастившей их среде. Возникает мысль об избранности, то есть — ущербности других… Вы, простите, не цыган?

— А что, похож?

— Да, что-то в вас этакое, пронзительное, подвижное, озорное.

— Нет, я — русак. И в папу, и в маму…

— Хм… Итак, выяснили, как говорится, подноготную друг друга… Деревня Камышинка, двести двадцать семь километров от города. С Аэрофлотом согласовали?

— Да, есть официальное разрешение. Мы хотим по-быстрому провести испытания, за июнь и июль, пока хорошая погода.

— Стремление правильное. Но имейте в виду, молодой человек, при изучении физических явлений на природе надо быть особенно придирчивым к себе, особенно бдительным. Природа коварна: вы будете спешить, она начнет подсовывать вам случайные результаты, хотя вы-то будете думать, что они закономерные. Природа бесконечно богата, у нее есть все что угодно. При одной погоде даст один разброс точек, при другой — совсем другой. Чтобы понять природу, нужна статистика. Только статистика способна дать вам реальный портрет этой взбалмошной дамы, только статистика! Так что торопитесь с умом. Двойной смысл, но и так и этак правильно. Не пытайтесь выведать у природы сразу все тайны, она вас обкрутит вокруг пальца, как выражается моя внучка, запудрит вам мозги. Работайте без спешки, но напористо. Вам придется сделать очень много замеров.

— Спасибо, учтем ваши советы.

— Учтите, учтите, если сможете… А что, в этой Камышинке камыша много?

— Там, понимаете, много сухих болот, но есть и живые.

— Живые?! Прекрасно сказано! Живое болото! Оно дышит, шевелится?

— Да, есть и непроходимые. Клюквы на них…

— А вы знаете, что болота притягивают молнии?

— Нет, не знаю.

— Так вот знайте. Влажные почвы хорошо проводят электрические заряды и во время грозы представляют серьезную опасность для людей и животных. Я это знал еще в детстве. Мальчишками бегали на болото любоваться молниями, ну и, конечно, получали хорошую взбучку от родителей. Оказывается, молнии били именно туда — в болото.

— Подыщем сухое место.

— А дороги? Установка, насколько я понимаю в «самоварах», будет тяжеленькая.

— От райцентра до Камышинки гравийное шоссе, а до полигона — грунтовка. Была. Но дороги ведь живучи.

— В отличие от людей… Ну ладно. Еще есть вопросы к нашему аспиранту? Нет? Тогда так и запишем: одобрить идею, конструкцию и методику испытаний. Думаю, этот ваш «самовар» может оказаться весьма перспективным прибором. Весьма перспективным! Но надо его как следует испытать. Как следует! И вот еще что. Давайте-ка напишем письмо в райком партии и попросим поддержки. А я позвоню в отдел науки обкома, пусть-ка они звякнут в райком. С письмом будет солиднее, а со звонком — надежнее. Все, друзья мои, за дело!

Николай выехал на рассвете. Было еще сумеречно, еще по-ночному, желтым мигали уличные светофоры, и пусто было, как ночью, но небо уже открылось, раздалось ввысь и вширь, засветилось, заиграло полутонами, вбирая в себя яркость близкого весеннего солнца. Николай пролетал перекрестки на полной скорости, не беспокоясь, есть там кто по сторонам или нет, — верил в свою счастливую звезду, в исключительное везение. Гнал, торопился до обеда попасть в Камышинку, застать отца на месте, разом решить все вопросы. Когда на днях говорили по телефону, отец предупредил, чтоб поторапливался, а то вот-вот грянет заготовка кормов — тогда ищи ветра в поле! Потому и не стал дожидаться Аньку с Димкой — сынишка, бедолага, так рвался в эту первую дальнюю поездку с отцом! Даже жалко стало мальчишку: уснул вчера весь зареванный. Хорошо, Аня понимает, в данной ситуации каждый час для него дорог, успокоила Димку и сама была умницей: собрала в дорогу, подарки для родственников подыскала — каждому что-нибудь полезное и приятное. Другая на ее месте фыркнула бы, надулась — еще бы, на новой машине, купленной на деньги ее деда, и без нее?! Нет, с Анькой ему повезло, понимает, старается, терпит, правда, все воспитывает, частенько перебарщивает, хочет, чтобы мужик был на уровне. А он такой и есть, на уровне, хотя не всегда удается побороть в себе деревенскую дичь, но дайте, братцы, время, он еще покажет! «Самовар» — это лишь начало, самый первый шажочек…

К машине Аня подарила ему итальянские темные очки, купленные их соседкой Ларисой, женой Вадима Ишутина, в магазине Внешторга, но он редко надевал их, предпочитал видеть мир в натуральных красках. Тем более ни к чему было напяливать их сейчас: дорога открыта до самого моста, там перекресток, ему по прямой вдоль реки, впереди ни одной машины. Он поднажал на газ, «жигуленок» резво прибавил ходу — за стеклом засвистело. Сто десять, сто двадцать — вот это скорость, в его духе!

Чувство гонки появилось у него, еще когда делал дипломную работу — два года назад. Научный руководитель, Виктор Евгеньевич Мищерин, для которого разрабатывал импульсный источник электронов, приохотил его к чтению американских и английских научных журналов — вот тогда-то, читая статью за статьей о лазерах и об исследовании плазмы, и понял, в каком бешеном ритме ведутся работы на Западе и как надо здорово поворачиваться здесь, в НИИ, чтобы не отставать. Этот вращающийся маховик увлек его своей скоростью, и с тех пор, чем бы ни занимался, где бы ни был, всюду и всегда ощущал упруго пульсирующее время и слышал внутренний нетерпеливый голос: «Вперед, Жиган, только вперед!»

Хотя и знал он наизусть каждый поворот дороги, каждый холм и каждый ручеек в родных местах, хотя и ждал того момента, когда вновь увидит свою Камышинку, все же деревня открылась как-то внезапно, с холма, на вершину которого вынесла его дорога.

Отсюда Камышинка выглядела маленькой, затерянной среди рощ, полей и болот. Видны только крыши, телевизионные антенны да электрические столбы с перекладинами. Справа, там, где дорога скрывалась за кустами черемухи, тусклым зеркалом блестело озеро. Лет десять назад, Николай тогда заканчивал седьмой класс, в одну ночь сгорел от молнии веселый соснячок, росший на косогоре по правую руку от озера. Прошло уже столько лет, а гарь так и не заросла, так и стоит голая, рыжая, мертвая.

Слева, прорезая поля и рощи, тянулись три высоковольтные линии: две рядом — мощные, рогастые, с высоченными разлапистыми мачтами и тяжело провисшими проводами, третья чуть поодаль — низенькая, на бетонных опорах, с бетонными же подпорками, неказистая по сравнению с могучими соседками. По первым двум энергия подавалась транзитом от ГЭС в южные районы Сибири и в Казахстан. Третья питала сельские подстанции.

Разогнавшись, он вынужден был тут же и сбросить газ — перед въездом в деревню на обочине стоял нарисованный по всем правилам ГАИ знак ограничения скорости — «40». Удивленный новшеством, Николай только теперь сообразил, что едет по великолепной асфальтированной дороге. Еще два года назад в эту пору тут тонули в непролазной грязи мощные ЗИСы и даже МАЗы. Вытягивали их тракторами — не улицы были, а целые карьеры. Значит, кое-что меняется даже в такой глуши…

Нынче поразила его и тишина в деревне: ни лая собак, ни петушиных перекликов, ни обычного в этот час мычания коров, бредущих с ближайших луговин на водопой, и даже репродуктор-колокольчик, в былые времена неутомимо взбадривавший с верхотуры столба всю округу, теперь почему-то молчал. Что-то и людей не было видно. Мелюзга, ясное дело, еще в школе или в детском саду. Ну а старухи? Старухи-то куда попрятались? На печках сидят? В такой теплый день?

Николай съехал с асфальта на выбитую колесами пыльную площадку возле отцовского дома. Помнится, когда-то тут была зеленая лужайка, сюда подкатывали на телегах, в бричках, вечно тут пахло конским потом, сеном, навозом, — нынче председательский дом можно определить по мазутно-масляным следам: где еще толчется столько машин и людей? — у правления да у дома председателя. Нет, не заросла к нему дорожка, никакая трава тут не выдержит, сама земля не выдерживает, разбивается колесами и траками в пыль. Тут и асфальт вряд ли устоит, в пору класть железобетон…

Отчий дом казался пустым — окна распахнуты, но никто не выглянул на шум подъехавшей машины. Все это было подозрительно. Он вылез из машины, прошел чуть вперед, за кусты сирени, разросшиеся у памятника землякам, погибшим во время войны. Памятник из кирпича был оштукатурен и покрашен белой краской. Фамилии — двумя ровными рядами — выведены золотом. Красная звездочка на острие обелиска блестела свежим лаком. Ухоженный цветник, рядочки фиалок и незабудок, аккуратно подстриженная живая изгородь из кустов шиповника, вареные яйца, конфеты, печенюшки, букетики лесных цветов в стеклянных баночках на мраморной плите и в изголовье памятника — все говорило о том, что за памятником следят, обихаживают его — и родственники погибших, и власти.