Читаем За журавлями онлайн бесплатно

Прошло уже много лет, а это самое раннее помню все так же отчетливо… Теплый, солнечный день. Я еще не умею ходить. Ползу по лужайке, недалеко от дома. Вижу отдельные темно-зеленые травинки и небольшие ниточки паутинок, блестящие в лучах низкого закатного солнца. Здесь же, на лужайке, со спутанными передними ногами, щиплет траву лошадь. Я подползаю к лошади, опираюсь руками на ее заднюю ногу и встаю… берусь за длинные волосины хвоста и дергаю их… Что было дальше, не помню. Мать рассказывала, много позже, что все это видела соседка. Когда старая умная лошадь задней ногой осторожно откинула меня, я упал…

— Анисья, лошадь Федьку убила! — закричала соседка со своего крыльца.

Мать опрометью выбежала из дома и схватила меня на руки. Как она говорила, с испуга я «зашелся», а потом «отошел» и начал плакать. Этого я тоже не помню.

Мне три или четыре года. Мать возится у печки с ухватами, а я стучу молотком, забиваю гвоздь. Гвоздь не стоит, и я забиваю его лежачим. Он уже глубоко впился в скамейку, а я все колочу… Подходит мать, молча отбирает молоток, кладет на полку и уходит… Свою мать я помню черноволосой, гладко причесанной, с ярко-розовыми кружочками на щеках. Я очень долго считал, что мою мать назвали потому Анисьей, что румяные щеки ее похожи на анисовые яблоки.

К нашей деревеньке близко подступают леса, где зимою в пухлых сугробах прячутся тетерева, а по обочинам мало наезженных лесных дорог бродят волки.

Ранней весной и осенью через деревню пролетают стаи гусей, уток и журавлей. Утки обычно летят ночью. Летят они низко, стремительно, с шелковистым посвистом крыльев. Журавли летят днем. Нельзя без волнения смотреть, как высоко в небе движутся их клинья. И оттуда, с поднебесья, слышится призывное «курлы, курлы, курлы».

Иногда, чтобы отдохнуть и подкормиться, журавли по сигналу вожака снижаются и садятся на луг, а чаще всего на зеленые всходы ржи, как у нас называют — «зеленя». Садились они и за околицей деревни, недалеко от нашего дома. Поймать или подбить перелетную птицу была тогда мечта не только наша ребячья, но и взрослых охотников. Завидев журавлей, я, шестилетний мальчишка, брал небольшую палку и ползком близко подбирался к отдыхающей стае… Но стоило мне приподняться и замахнуться палкой, как стая, по тревожному сигналу вожака, взлетала. Я заходил с другой стороны, полз, поднимался, но, прежде чем успевал бросить палку в ближайшего журавля, стая опять взлетала и опускалась на другом конце поля. Однажды, после такой неудачной охоты, я возвращался домой. У овина встретил старика Калакутина, деда Михайлу. Сняв картуз, я поздоровался.

— Здравствуй, Федюша, — ответил дед. — Ты, часом, не журавлей ловил?

Я промолчал. Он, конечно, видел, как я гонялся за птицами.

— Этой палкой журавля не добудешь, — сказал дед Михайла. — Ружье надоть…

Я, конечно, тогда не поверил словам старика, да и никакого ружья у меня не было… И когда на поле снова опускалась стая, я опять гонялся за журавлями. Иногда подкрадывался совсем близко, уже видел их голенастые журавлиные ноги, но стоило мне приподняться, как стая поднималась и улетала…

Досадуя на свою неловкость и чтобы еще раз не встретить деда Калакутина, я задворками направлялся домой.

Девяти лет меня отдали в церковноприходскую школу. В покосившейся хате, в два окна, с вихрастой соломенной крышей, стояли три или четыре парты и несколько скамеек. На стене висела небольшая грифельная доска, привезенная из города нашим учителем Нилом Константиновичем. Нил Константинович приехал к нам в деревню из города. Говорили, что у него там вышли какие-то неполадки с начальством, а может, и с полицией. Староста наш, Корней Лунин, как-то проговорился по пьянке, что урядник просил присматривать за учителем. И если чего недозволенное заметит, докладывать. Но учитель вел себя пристойно: самогонку, как батюшка Игнатий, не пил, с учениками обращался строго, но справедливо, линейкой по рукам не бил, в угол не ставил.

Попа Игнатия ученики боялись. Жил он в соседнем селе (там и церковь была). А в неделю раз, а то и два приезжал на бричке к нам в школу читать закон божий. Плохо было тому, кто, бывало, не выучит молитву. Поп Игнатий таскал за волосы, давал подзатыльники, стращал наказанием господним. И если вдобавок на нерадивого ученика жаловался родителям, то дома тоже была порка.

Меня пороли не так часто. Отец хоть и был не прочь взять вожжи и полоснуть ими разок-другой, чтобы я поменьше баловался и почитал старших, да мать этих побоев не любила. А ее он уважал и слушал.

Чаще всех попадало от попа второкласснику Тимохе. Тимоха неплохо читал и решал задачки, но никак не мог запомнить ни одной молитвы. Завидя в окно попа, подъезжающего к школе, Тимоха просил приятелей подсказать ему, в случае спросят.

— Ильюшка, подскажи молитву, — обращался он чаще всего к своему соседу по парте. — Две бабки дам.

И когда поп Игнатий в длинной черной рясе садился за учительский стол, Тимоха притихал, съеживался, хотя и был не из робких. Трезвый поп иногда щадил его и не спрашивал. Но если был хоть немного подвыпивши, то, увидев Тимоху, сердито подзывал:

— Восстань, отрок, и подь сюда.

Тимоха нехотя подходил к столу. И поп Игнатий начинал спрашивать молитвы. Экзамен обычно кончался поркой.

Однажды, спросив Тимоху «Отче наш» и не получив никакого ответа, поп взял его за ухо и больно крутнул.

Тимоха терпеливо смолчал.

А когда поп Игнатий попросил прочитать другую молитву — «Верую», Тимоха посмотрел на него злыми, в слезах, глазами, выпалил:

— Пошел ты к хренам, батюшка, со своими молитвами.

И убежал. Больше он в школу не являлся.

К пасхе занятия в школе обычно заканчивались, наступала пора мальчишеского веселья. Когда теплое весеннее солнце сгоняло снег и просушивало землю, ребятня играла в лапту, в бабки, в чехарду, а некоторые пропадали на речке, ставили верши. В вершах иногда попадала крупная рыба: окунь или щука. И тогда радовались не только рыбаки-мальчишки, но и взрослые, потому что большая рыбина харчам подспорье. А хлеба, картошки, огурцов и других продуктов к этому времени ни в одном дворе, кроме богатеев Головачевых, ни у кого уже не было. За долгую зиму все поприели. А у кого ребятишек много, пятеро и больше, так те и вовсе сидели полуголодными с январских морозов.

Мы с Тимохой облюбовали один плес, где приловчились ловить в верши крупных окуней. По уговору рыбу делили поровну, в чьей бы верше ни попалась.

Еще до восхода солнца, как только пастух выгонял стадо, Тимоха прибегал ко мне и мы шли проверять наш улов. Иногда с нами ходил старший, еще не женатый Тимохин брат Авдей. Он брал с собой небольшой сачок на длинной палке и ловил им рыбу прямо с берега.

Когда вешняя вода в речушке спадала и рыбы становилось мало, мы ходили на озеро в соседнюю деревню Разбегаевку, ловили окуней на самодельные удочки. Без Авдея не ходили, боялись: разбегаевские ребятишки срезали у нас с удочек крючки, купали в озере прямо в одежде, а случалось, что и колотили. С Авдеем же не трогали. Его знали во всей округе как лучшего охотника. Ружье, правда, было у него плохое, старенькая шомполка с треснувшим ложем, но зато знал он все звериные повадки. И мужики из соседних деревень не раз приходили к нему с просьбой «унистожить» лисий выводок или повадившегося в стадо волка.

Была у Авдея еще одна страсть — любил лошадей. Верховую езду любил. Бывало, ни одного хорошего коня в табуне не пропустит, чтобы не сесть на него и не покататься. И чем упрямей и норовистей была лошадь, тем заманчивей было ему оседлать ее. В общем, лошадей он любил, я думаю, пуще рыбной ловли и охоты.

Самым богатым мужиком в деревне считался Головачев. Говорили, что он дальний родственник самому барину Мосолову, имение которого находилось в двадцати верстах от нашей деревни. У Головачева были три верзилы сына. Старший Назар был женатым, а Михаил и Кузьма ходили париями. Братьев на деревне звали Головачатами, а отца Головачом. Хозяйство у Головача было крепкое. Он арендовал у барина десятин пятнадцать земли, а обрабатывал их руками наших же мужиков. Получалось так: мужики, имеющие не больше двух-трех десятин земли, как правило, уже к рождеству оставались без хлеба. И тогда, чтобы не умереть с голоду и не уморить ребятишек, шли за помощью к Головачу. Тот охотно давал несколько пудов ржи или овса, но требовал за это отработать. Кроме того, Головач скупал у мужиков сорный, нетрепаный лен и нанимал, опять же мужиков, в трепальщики. Трепаный лен сыновья отвозили в город и продавали там по высокой цене.

Мужики втайне не любили Головача, но при встрече снимали картузы, почтительно кланялись. Да и как не поклонишься, если с Головачом бражничали не только староста Лунев и земское начальство, но даже помещик Мосолов, когда проезжал на легкой пролетке через нашу деревню, заезжал к Головачу.

По престольным праздникам и на масленицу Головачата запрягали в дорогую, украшенную медными бляхами сбрую своих сытых пегих коней и раскатывали с гармонией по деревне, распевая срамные частушки. Был у них на зависть Авдею полуторагодовалый жеребец Ветерок, горячий, норовистый, красоты необыкновенной. Когда Авдей видел его, то замирал весь и подолгу стоял как вкопанный. Любовался. Однажды в табуне Авдей хотел обуздать Ветерка, чтобы прокатиться, но тот сбросил его и убежал. Так Авдей и не поймал его больше в тот раз. Узнав от кого-то, что Авдей пробовал объезжать жеребца, Головач перестал водить его в табун, пас на своем лугу, а на ночь, чтобы он не брыкался и не кусал другую скотину, ставил отдельно в клеть, рядом с двором.

Как-то в ночном Авдей сказал нам, сидя у костра:

— А я все-таки обуздаю Ветерка.

— Не усидишь, скинет, — засомневались мы.

— Знамо, не усидишь… Он и Головачат сбрасывал. Сам видел, — сообщил Тимоха.

— А меня больше не сбросит… Вот увидите…

Мы не возражали больше, но Авдей понимал, что мы не верим ему.

Просидев у костра с полночи, и понарассказав друг другу разных небылиц, мы уснули. А когда проснулись, то Авдея с памп не было. Костер затухал, и мы больше не подбрасывали в него хворосту, потому что ночь кончалась, на востоке уже розовел восход.

Вдруг со стороны деревни послышалось ржанье. И когда в сером сумраке утра увидели всадника, догадались: «Авдей… Авдей на Ветерке». Конь не шел, а будто плыл в жидком молоке тумана. Казалось, что какое-то невидимое течение заносит его все время в сторону… Вот всадник опустился в ложбину, и мы потеряли его из виду…

— Сбросил, — сказал кто-то. — Не усидел.

— А ты бы усидел?! — с вызовом спросил Тимоха, огорченный за брата.

Из-за леса показалось солнце. Трава, туман и низкие кусты порозовели. И когда всадник вынырнул из ложбины, то светло-серый в яблоках конь был тоже розовым. Мы уже хорошо видели пригнувшегося к холке Авдея. Подъехав к нам, он натянул поводья: Ветерок встал на дыбы, сделал «свечу».

— Ну как, хорош Конь-огонь?! — торжествующе спросил Авдей.

— Хорош, — заулыбались мы. — Так и пляшет.

— Вот так-то… — победоносно сказал Авдей. Он еще раз натянул поводья, стукнул Ветерка босыми пятками по упругим бокам, и жеребец, задрав морду, поскакал к деревне.

Что произошло дальше, мы узнали потом. Пригнав жеребца в деревню, Авдей поставил его обратно в клеть и пошел домой. И когда он уже подходил к своей избе, его догнал шедший за ним по пятам младший сын Головача, Кузьма, и ударил колом по голове. Авдей упал. Очнувшись, вполз на крыльцо и снова потерял сознание. Вышедшая за водой мать Авдея тетка Ульяна, увидев сына с проломленной головой, уронила ведра, заголосила…

Авдей выжил, но болел долго, до самой зимы. А когда поправился, то, говорят, замышлял пустить Головачам под застреху «красного петуха», но не пустил. Часто ходивший с ним на охоту Нил Константинович отговорил его от поджога. С учителем Авдей, видать, подружился крепко.

Как-то Тимоха рассказал нам, что слышал, как они разговаривали, ругали богатеев и самого царя. Тимоха даже запретную песенку слышал и тихонько спел нам:

Песню эту скоро узнали и мужики. Авдей же, по совету учителя, уехал в город и пристроился там сцепщиком вагонов на станции.

Учился я хорошо, и когда окончил церковноприходскую школу, то хотелось мне учиться дальше. Отец с матерью долго гадали, отдавать меня или не отдавать в земскую четырехклассную школу, и решили не отдавать. Нечем платить.

— Поработаешь в хозяйстве, Федя, а там поглядим. Может, полегче будет, — успокаивала меня мать.

— Как же — будет… — плакал я. — Держи карман шире… Я в школу хочу…

— Перестань, — прикрикнул отец и достал вожжи, чтоб меня унять. Обычно в таких случаях мать отбирала у него вожжи, а тут не отобрала. Отец, конечно, унял меня, но в тот раз я сильно обиделся на мать.

Итак я стал работать в хозяйстве. Хорошо помню день, когда отец взял меня весной в поле, чтобы обучить пахать. Нашему старому коню Кобчику тяжело было таскать плуг, и отец все время хлестал его кнутом. Как сейчас вижу исполосованную крест-накрест потную спину Кобчика и его напрягшиеся до дрожи задние ноги. Отец хлестал Кобчика беззлобно, как бы помогая ему в работе. Ударив кнутом, любовно приговаривал: «Ну, милый, как-нибудь… тяни…» И Кобчик тянул.

Когда за плуг вставал я, то отец шел вместе со мной сзади. Я чувствовал на своих руках его большие теплые руки и слышал прерывистое дыхание. «Не заваливай… Не заваливай…» — подсказывал он. Это означало, что плуг я держал косо, наклоняя то в одну, то в другую сторону. Потом отец оставлял меня одного, и я допахивал борозду самостоятельно.

Наступил жаркий август 1914 года.

Я сейчас не могу точно сказать, кто первый принес это страшное слово, кажется, почтальон, но помню, как всполошило оно всю деревню: «Война!»

Узнал я об этом по плачу в избах, по воинственным выкрикам подвыпивших мужиков, по скорбным взглядам старух. На второй или третий день после объявления войны с Германией потянулись по пыльной дороге мимо еще не убранных полей под бабий плач телеги с мобилизованными мужиками. А еще через несколько дней начали отбирать пригодных для войны лошадей. Снова заплакали в избах. Горевали все: и бабы, и старики, и ребятишки, так привыкшие к своим кауркам, савраскам и звездочкам. Опустела деревня. Уныло стояли несжатые нивы ржи, поникли к земле уже пожелтевшие овсы, долго, до самых холодных осенних дождей, стояли неубранными поля с побуревшим льном. Да все и не успели убрать: в доброй половине дворов остались одни женщины, ребятишки да старики.