Читаем За убегающим горизонтом онлайн бесплатно

В семь часов сели за карточные столы сыграть в пикет.

Говорили сначала о литературе, но, как это всегда бывает, постепенно перешли совсем на другие темы. Множество свечей в бронзовых канделябрах освещали ломберный столик, сидевших возле него людей, картины в позолоченных рамах.

Немолодой человек, лет пятидесяти, рассеянно посматривающий в карты, вдруг отложил их в сторону. Его нервное, очень подвижное лицо оживилось.

— Если уж зашла речь об англичанах, то, пожалуй, нельзя не отметить их страсти обращать в свою веру язычников, — сказал он. — Мне рассказывали, что один из английских миссионеров проповедовал слово божье среди туземцев далекого острова. Они долго не могли понять, какая им польза от этой веры. Миссионер сказал, что они станут рабами божьими. Туземцы решительно заявили, что не хотят быть ничьими рабами. Но миссионер нашелся. «Тогда вы будете чадами божьими», — сказал он.

Все рассмеялись.

— Я не согласен с вами, мосье Дидро, что по морям рыскают лишь одни миссионеры, — возразил молодой аббат, — все они по преимуществу искатели и авантюристы. Теперь же многие путешествия предпринимаются не только с целью наживы, но и из любви к науке. Благодаря трудам и энергии таких исследователей и удалось приобрести те знания о поверхности земного шара, которыми мы сейчас обладаем.

— Но где сейчас эти путешественники? Что-то я давно не слышал о них, — ответил Дидро. — Кто из наших соотечественников прославил себя плаваниями?

Он повернулся к пожилой даме, сидевшей в стороне:

— Может быть, кто-нибудь из них побывал в вашем салоне, мадам Жоффрен?

Хозяйка салона до сих пор не принимала участия в разговоре. Ее живые глаза ярко блестели, и это молодило морщинистое лицо. На ней было платье из простой материи и чепец, отделанный тонкими кружевами. Аристократический салон на улице Сент-Оноре был известен всему Парижу, всей Франции. В нем бывали самые выдающиеся люди страны, просветители, энциклопедисты: Дидро, Гольбах, Гримм, Рейналь, Мармонтель, Нэжон, Тюрго. Кто еще может похвалиться, кроме мадам Леспинас, что собрал у себя такое блестящее созвездие?..

Мадам Жоффрен взглянула на Дидро. Сын ножевщика из Лангра, он живет где-то на пятом этаже, с глупой и сварливой женой, а между тем это один из величайших умов Франции… Мосье Гримм, который сейчас разговаривает с женой барона Гольбаха, один из его друзей.

Мадам Жоффрен улыбнулась:

— Так вас, мосье Дидро, интересуют прославленные путешественники? Об этом, пожалуй, лучше всего спросить моряка, шевалье дю Гарра, которого представил сегодня наш любезный Гримм. Мосье дю Гарр, что вы расскажете нам о море?

Худощавый человек в синем мундире отложил мандолу, струны которой тихо перебирал.

— О море? — переспросил он, прищурив голубые глаза.

Его лицо как-то потемнело. Он опять машинально взял мандолу.

— Море годится только для тех, кому нечего делать на суше. Оно быстро старит человека. Достаточно проплавать несколько лет, и начинаешь походить на тритона, каких изображают на Гобеленовой мануфактуре. И это не удивительно. Ведь моряки едят лишь сухари да солонину. И это при хорошей погоде. А во время бури? — дю Гарр помолчал, трогая пальцами струны. — Вообразите себе, мадам, корабль, выдержавший многодневный шторм. Обрывки парусов, хлопающих по ветру, сломанные мачты. Не раз мне приходилось молиться всевышнему, ожидая крушения и смерти. Так достается нам служба…

Дю Гарр вскочил с кресла. Он был взволнован какой-то мыслью.

— А между тем, — продолжал он с горячностью, — я знаю таких незадачливых людей, которые не ступали на палубу корабля и воображают себя моряками. Да и за примером далеко ходить нечего. Недавно военный и морской министр герцог Шуазель произвел в капитаны первого ранга некоего де Бугенвиля, бывшего полковника пехоты.

— Бугенвиля? — отозвался Гримм. Он отложил карты и внимательно посмотрел на дю Гарра. — Я слышал о человеке с такой фамилией от д Аламбера. По его отзывам, этот Бугенвиль в двадцать три года опубликовал прекрасное добавление к сочинению Лопиталя о бесконечно малых величинах… Говорят, он просто феноменально решает математические задачи. Но, право, я в этом мало смыслю…

— Я именно о нем и говорю, — усмехнулся дю Гарр, — он сменил перо ученого на карьеру военного. Честолюбие этого человека безгранично. Если вы следили за газетами во время прошедшей войны, то должны были встретить его имя.

— Рассказывают, что у него произошел в те годы неприятный эпизод с Шуазелем, — раздался высокий голос принца Шарля Нассау Зигена. Принц неуклюже держал в своей большой руке изящные карты. Одетый не без щегольства, он тем не менее казался каким-то громоздким, не подходящим для уютной гостиной.

— Вы говорите, Бугенвиль — математик, — вмешалась мадам Жоффрен. — Я его знала много лет назад. Это был очень воспитанный молодой человек, с прекрасными манерами, приятной внешностью, чрезвычайно остроумный. Он очаровал даже мою Жюли. А это, вы знаете, нелегко. Мадам Леспинас ценит в людях только сочетание исключительных качеств.

— По-видимому, они у него есть, — отозвался Дидро. — Но послушаем, что скажут другие. Так что же у него произошло с Шуазелем, принц? — обратился он к Нассау.

— Якобы он приехал в неудачное время просить подкрепления для канадской армии. Дела наши в Европе, как вы все знаете, шли плохо. И герцог ответил ему, тогда еще молодому лейтенанту: «Когда горит дом, никто не думает о конюшнях». — «Это только доказывает, ваша светлость, — ответил Бугенвиль, — что вы сами не думаете, как лошадь». Столь смелый и остроумный ответ не на шутку рассердил герцога. И только благодаря заступничеству мадам де Помпадур Бугенвилю удалось избежать опалы. Он даже был принят королем и получил награду за храбрость, проявленную в Канаде.

— Да он настоящий француз! — воскликнула мадам Жоффрен.

— И об этом говорит не только рассказанный принцем анекдот, — сказал Гримм. Он сидел, удобно устроившись в кресле, и внимательно следил за разговором. — По отзывам д’Аламбера, Бугенвиль большой любитель театра и знаток искусств. Еще в годы обучения в университетском коллеже он написал обширное сочинение по истории римской поэзии. Конечно же, на первом месте у него Гораций и Вергилий, с которыми он не расстается.

— Так что же заставило его оставить все эти занятия и сделаться моряком? — спросил Дидро.

— Такой же вопрос, по-моему, можно было задать и неугомонному Коммерсону. Это поистине удивительный человек. Он уже исколесил всю Францию в поисках новых растений для своего гербария, успел побывать за границей по приглашению знаменитого шведского ученого Карла Липнея, — сказал Гримм. — Ба! — вдруг перебил он сам себя, — ведь я слышал, что Бугенвиль подыскивает естествоиспытателя, спутника в своих будущих путешествиях. Как же это раньше не пришло мне в голову? Ни минуты не сомневаюсь, что Коммерсон примет такое предложение.

— Так пойдите и скажите ему об этом! — раздалось сразу несколько голосов.

Шуазель подошел к окну и распахнул его. Ветер ворвался в комнату, затрепетали тяжелые шелковые гобелены, на которых были изображены французские фрегаты и корветы, окутанные пороховым дымом, а где-то вдали тонула вражеская эскадра. Дым заволакивал неприятельские флаги, и нельзя было определить, кому принадлежат тонущие корабли — англичанам, португальцам или испанцам. Бугенвиль подумал, что это сделано, очевидно, не случайно.

Шуазель хмуро взглянул на погибающий флот и задумчиво проговорил.

— Известно ли вам, капитан, что после этой несчастной войны англичане усиленно исследуют южные моря?

— Да, ваше сиятельство. Будучи на Малуинах и направляясь в Магелланов пролив за лесом, я сам долго шел вслед за эскадрой коммодора Байрона.

— И вам, капитан, удалось посадить деревья на этих островах?

— Я выкопал и привез на острова три тысячи деревьев. Все они прекрасно прижились, и, по словам моего брата Нервиля, там уже целая роща. И можно думать, что эти безлесные, безлюдные острова скоро станут ничем не хуже давно обжитых земель. Вы же прекрасно знаете, сколько тысяч ливров частных пожертвований, сколько труда стоило то, что мы там сделали.

— Жаль, конечно, затраченного, но испанское правительство обещало возместить нам все понесенные расходы…

Бугенвиль дотронулся до верхней пуговицы камзола и вздохнул.

— Это так, ваше сиятельство.

День был солнечным. Стремительные облака бежали по небу. И оттого что они оставляли на земле легкие быстрые тени, все казалось неустойчивым, неопределенным, быстро движущимся куда-то. Бугенвилю нравилась такая погода, которая бывает лишь в самом начале лета, на исходе весны. Он любил, когда все обновлялось, сулило что-то новое.

Шуазель подошел к книжному шкафу и вынул четыре тома в черных кожаных переплетах. Он раскрыл один из них на той странице, где была закладка из розовой бумаги.

— Я знаю, что записки знаменитого английского адмирала Ансона известны вам досконально. Но давайте посмотрим еще раз.

Герцог остановился у массивного письменного стола, одернул рукава бархатного кафтана и начал стоя читать, временами делая ударения на некоторых словах.

«С тех пор как наш флот утвердил свое превосходство во всем мире, упустить выгоды, которые приносят новые открытия, и дать кому-нибудь другому превзойти себя в искусстве мореплавания было бы просто небрежностью и трусостью. Я доказал выше, что все мероприятия в Южном море не лишены риска до тех пор, пока мы вынуждены будем бросать якоря у берегов Бразилии…»

Голос Шуазеля звучал мягко. Его холеное лицо с большим лбом, высоко поднятыми бровями и двойным подбородком было очень моложавым. Толстые губы двигались ровно.

В открытое окно лилось щебетание птиц. Они вили гнезда и в поисках подходящего материала весело перелетали с места на место.

«…это открытие могло бы быть очень выгодным для всей нашей нации даже во время мира, а во время войны — сделать нас властителями на этих морях…»

Министр устал стоять и сел в кресло. По временам он поднимал глаза на Бугенвиля и затем переводил их на огромный медный глобус, стоявший посредине кабинета.

Бугенвиля многое связывало с этим человеком. Они познакомились десять лет назад.

Тогда казалось, что, выведенный из себя дерзким ответом юного лейтенанта, Шуазель всегда будет испытывать к нему неприязнь. Но судьба благоволит храбрым. В этом Бугенвиль не раз убеждался. И на поле сражения он никогда не прятался за чужие спины, и в словесном поединке с самым высокопоставленным собеседником отвечал смело, со свойственным ему остроумием. Мадам де Помпадур спасла его от гнева министра и представила медлительному и недоверчивому Людовику Пятнадцатому. Узнав, что Бугенвиль храбро сражался с англичанами в Канаде, король наградил его орденом и дал чин полковника. Вернувшись в Канаду, Бугенвиль сражался в бою под Квебеком и, когда был смертельно ранен маршал Монкальм, взял на себя командование отступающими войсками.

А двумя годами позднее он участвовал в той же Семилетней войне, но уже на берегах Рейна. И жизнь снова столкнула его с Шуазелем: он стал его адъютантом. Герцог был умным человеком и сумел оцепить достоинства своего подчиненного. И вот он уже в мундире капитана первого ранга… Кто может позавидовать судьбе скитальца? Но Бугенвиль предпочитал навощенному паркету Версаля необъятную ширь морских пространств. Он хорошо знал, что мог бы сделать блестящую карьеру при дворе, но им владели совсем иные помыслы. Не раз приходилось ему круто менять направление всей своей жизни, чтобы как-то удовлетворить снедающий его дух беспокойства.

Но все, чем бы он ни занимался, представлялось ему не настоящим делом. И наконец счастье улыбнулось ему. Большой проект, который он долго вынашивал, казалось, уже осуществлялся. Заселить необитаемые острова, сделать их пригодными для жизни — какая задача может быть благороднее? И вот все рухнуло… Ему же и предстояло передать Малуинские острова — которые англичане называли Фолклендскими — испанским эмиссарам, собственными руками разрушить все сделанное.

Шуазель кончил читать, и теперь еще отчетливее стало слышно пение птиц.

Каждый думал о своем. Шуазель привстал в кресле.

— Надеюсь, капитан, эту миссию вы выполните так же блестяще, как все, что делали под моим руководством.

Бугенвиль поблагодарил герцога. Он чувствовал, что тот хочет сказать нечто важное. Шуазель побарабанил пальцами по столу.

— Капитан, мне удалось убедить короля, имея в руках вот этот том. — Он похлопал по твердому переплету записок адмирала Ансона. — В ваше распоряжение предоставят самый быстрый фрегат королевского флота. В ваших руках, капитан, один из моих сокровеннейших замыслов. Ведь никто еще из французов не ходил вокруг света.

Герцог явно любовался эффектом, произведенным его словами. Это было то, на что Бугенвиль час назад мог лишь надеяться. Какое-то нетерпеливое волнение охватило его. И сразу нахлынули тысячи мыслей. Что нужно сделать в первую очередь? На кого из моряков можно твердо положиться? Ну конечно же, на старых друзей — Дюкло-Гийо и Жиродэ. А остальные офицеры? Бугенвиль знал, что его недолюбливают во флоте, считают выскочкой. Мужественное лицо капитана приняло жесткое выражение. Шуазель подумал, что таким Бугенвиль бывал в решающую минуту сражений. Решительный, волевой человек. Такие и нужны Франции сейчас, когда наступили годы горьких испытаний после заключения позорного мира. Ведь в Семилетней войне Франция потерпела поражение. Она потеряла почти все свои заокеанские владения.

И министр стал говорить о том, как важно сейчас восстановить престиж Франции на море. К сожалению, мало кто это понимает. А есть и открытые противники всех его начинаний. И едва ли не самый злейший его враг — герцог Дегийон, правитель Бретани, который так противился устройству поселения на Малуинских островах. Говорят, он стал поистине несносен.

Бугенвилю был хорошо известен нрав герцога Дегийона. Во всей Франции не найдется и десятка таких людей, способных пойти на все, чтобы укрепить свою власть. А уж своей жестокостью герцог превосходит всех владетельных особ. Он запорол нескольких браконьеров, охотившихся в его угодьях.

Теперь Дегийон настолько осмелел, что упрятал в тюрьму Сен-Мало генерального прокурора Бретани Лаша-лоте, боровшегося против коррупции и злоупотреблений знати. Бугенвиль сказал об этом Шуазелю.

— Вот как?! — министр пошевелил черными бровями. — Наверняка герцог уже пронюхал и о задуманном нами предприятии, хотя мы с вами не совсем уверены в благополучном его исходе. Ну что же, посмотрим. Теперь дело осталось за королевской подписью.