Читаем За строками протоколов онлайн бесплатно

Каждое уголовное дело — это чрезвычайное происшествие. Значит, где-то допущена ошибка, дало о себе знать притаившееся прошлое, кто-то равнодушно прошел мимо споткнувшегося в жизни человека.

Сухим протокольным языком говорится об этом на аккуратно подшитых и пронумерованных страницах. Тут нет места негодованию или презрению, возмущению или сожалению. Здесь нужно другое — точность: нет ошибки более тяжелой, чем ошибка суда.

В советском законодательстве торжественно и четко провозглашено:

Преступность не вытекает из природы советского строя. Более того, она органически противоположна всему укладу нашей жизни, нашему мировоззрению, нашей морали. Именно поэтому любой советский человек считает своим долгом схватить за руку вора, разоблачить мошенника, задержать хулигана.

Преступность в нашей стране неуклонно снижается. Для того чтобы ликвидировать ее совсем, надо прежде всего устранить причины, ведущие к преступлению, улучшить воспитательную работу, установить постоянный контроль общественности во всех областях нашей жизни.

Сухие строки протоколов...

Какой нелегкий труд подчас скрывается за ними! Поиски, надежды, сомнения, разочарования и снова поиски. Поиски, несмотря ни на что, ибо в конечном счете должна восторжествовать истина, должен восторжествовать закон.

Авторы книги не искали запутанных сюжетных историй, удивительных приключений, неожиданных развязок. Они лишь проследили, как небрежность, равнодушие, стяжательство, пьянство делают человека опасным для общества, ведут к тяжелым, часто непоправимым последствиям. В основе каждой написанной истории — уголовное дело, которое и сейчас лежит где-нибудь в архиве народного суда.

В здании прокуратуры до революции была городская управа. Вероятно, с того времени сохранился письменный стол, за которым теперь работает областной прокурор. Стол такой громоздкий и тяжелый, что его даже не пытаются передвигать.

На столе старинный письменный прибор: большая доска черного мрамора, две стеклянные чернильницы с медными крышками, пресс-папье — бронзовый медведь, перочистка, спичечница. Тут же рядом небольшая шкатулка — папиросница, Крошечные треугольники и квадратики из крашеной соломки сияют живым цветочным узором под тонкой пленкой лака.

Почему оказалась здесь эта шкатулка?

Откуда она?

В областной прокуратуре хорошо знают, как попала эта затейливая самоделка на стол государственного советника юстиции третьего класса Геннадия Павловича Толмачева.

Прокурор отдела Александр Павлович Коваленко — опытный работник. За пятнадцать лет ему пришлось побывать и следователем, и помощником прокурора, и районным прокурором. Даже дома, снимая телефонную трубку, он часто по привычке отвечал:

— Прокурор Коваленко слушает вас...

На столе у него — коричневая папка:

Рядом другая папка —

Коваленко перечитывал жалобу осужденного Лысикова.

— Слышишь, Валентин Иванович, — сказал Коваленко, — до чего нахальные люди пошли, ну просто уму непостижимо.

— Ты о чем? — поднял голову сидевший за соседним столом прокурор Харитонов.

— Да тут один заключенный просит об освобождении.

— Считает себя невиновным? Неправильно осудили?

— Представь себе, нет. Полностью признался. Обвинение доказано. И к тому же он еще бежал из-под стражи!

— Прочитай-ка формулировку обвинения! Коваленко раскрыл папку:

— Вот: «...обвиняется в том, что, вступив в преступную связь с Васильевым и Зарубиным, организовавшими бандитскую шайку, принял участие в вооруженном нападении на магазин сельпо, во время которого было нанесено тяжелое огнестрельное ранение сторожу и похищена выручка в сумме пять тысяч шестьсот тридцать два рубля семнадцать копеек».

Коваленко взял другое дело:

— «...осужденный к двенадцатой годам лишения свободы Лысиков бежал из колонии и в течение восьми лет находился на нелегальном положении».

— Когда он арестован? — спросил Харитонов.

— Месяц назад. Столько лет скрывался! Фамилию сменил, с чужим паспортом, подлец, жил! Ну ничего, теперь будет отбывать срок день в день, час в час. Давность на него не распространяется, условно-досрочное освобождение — тоже.

— Об освобождении просит?

— Просит. Пишет, что стал честным человеком, — сам знаешь, что в таких случаях пишут, — заключил Коваленко.

Возразить, вроде, было нечего. Разговор сам собой прекратился. Харитонов продолжал заниматься своим делом, а Коваленко закончил короткий ответ на жалобу Лысикова.

Николай проснулся оттого, что затекла рука. Повернулся на другой бок — те же жесткие нары. Тюрьма! Двенадцать лет!.. Мне будет тогда тридцать семь...

Сон не шел. Отчетливо вспоминалось далекое, то, что хотелось бы выкинуть из жизни, из памяти. Но оно вспоминалось...

— Боишься? — со злобой прошипел Костя Васильев и больно толкнул в бок костлявым локтем. — Трус в карты не играет! Понял?

— Не дрейфь, — сказал Валька. — С нами не пропадешь...

Они пробирались пустынной ночной улицей. Николай шел «на дело» первый раз в жизни. «Хоть бы милиционер навстречу попался, или патруль. Ну хоть что-нибудь бы произошло, только бы не дойти до магазина», — думал он.

Но никого... Тишина.

На углу остановились, Костя сказал:

— Всё будет без шума. Понятно? Ты стой на улице и смотри в оба, а мы с Валькой со двора махнем. Если что, свисти! Понял? Вздумаешь уйти — вот! — И Костя вынул из кармана пистолет.

Николай остался один. Только бы кончилась поскорей эта ночь!.. Он забился на крыльцо соседнего дома и прижался к запертой двери...

После смерти бабушки оборвалась последняя связь Николая с миром взрослых. В школу ходить он перестал. Побои мачехи стали казаться больней, больше страшило пьянство отца. Плохо было мальчишке в родном поселке. Мимо мчались дальние поезда, а им вслед уносились мальчишеские мечты. Пытался уехать, но его, безбилетника, сняли с ленинградского поезда...

И вот теперь, на пути к неизведанным далям, к большим городам — эта ночь...

«Скорее бы всё кончилось; возьму свою долю, и дай бог ноги. Только бы скорей, скорей...» — думал Николай.

В магазине послышался скрип, шорох, затем еще скрип и приглушенный голос. Сейчас выйдут, Костя махнет рукой, и всё.

Но никто не выходил.

Издалека донесся стук колес. «Московский, — подумал Лысиков. — Четверть пятого. Вот возьму завтра и уеду в Москву...»

Послышались мягкие шаги: по улице шел сторож. Николай затаил дыхание. Сердце стучало как будто на всю улицу. Казалось, некуда скрыться, от взгляда сторожа, а смотрит он прямо на него, Николая.

Но сторож спокойно направился к дверям магазина, потрогал замки, не спеша пошел к углу дома.

Всё! Надо свистеть. Надо!

Во дворе раздался негромкий стук, и сторож неуклюже кинулся к калитке. Лысиков сунул дрожащие пальцы в рот, но вместо свиста получилось какое-то шипение. Тогда он бросился к магазину с бессмысленным криком: «Атас, атас!» и побежал вслед за сторожем в калитку.

Во дворе Валька Зарубин молча вырывался из рук сторожа, а тот дребезжащим тонким голосом кричал: «Караул! Не уйдешь, гадина!»

Валька бил сторожа свободной рукой, но тот не отпускал его и, задыхаясь, звал на помощь. Из магазина подоспел Костя, на бегу сунул руку в карман. Короткая вспышка осветила стену дома, прогремел выстрел. Запыхавшиеся парни подбежали к Николаю.

— Чего стоишь, остолоп!? — прохрипел Костя. — Смывайся, пока не поздно!..

Бежали сперва вместе. Потом Валька куда-то исчез. Костя повернул к станции. Лысикову было всё равно, и он побежал за ним.

На пустыре за вокзалом перевели дух. Костя вынул папиросы и дал закурить Лысикову. Руки дрожали, спички ломались, и Костя с бранью бросал их на землю.

— А ты, раззява, почему не свистел? Душа в пятки ушла? — вдруг набросился он на Николая и выругался. — Хрыч-то крепкий оказался. Ну ничего, выручка — вот она. И часики бы взяли, если бы не старый черт.. Ладно. Смываться надо. Шуму наделали.

— Давай, Костя, на первом дачном уедем, — сказал Лысиков.

— Чтобы тебя схватили на вокзале! Вот темнота! Сейчас в город ехать и не думай: кругом мильтоны. Потопали на соседнюю станцию, пока не рассвело!

Дошли до разъезда. Костя в пристанционной уборной пересчитал деньги — больше пяти тысяч. Тысячу сунул Николаю.

— А теперь чеши отсюда! Вдвоем опаснее. Напороться можно.

Костя ушел. Как только открылось окошечко кассы, Лысиков купил билет до Заречья. Через полчаса пришел поезд. Николай поднялся в пустой вагон, сел у окна и задремал...

— Вставай, парень, приехали! — кто-то тряс его за плечо.

Лысиков открыл глаза. Было светло. Перед Николаем стоял сержант милиции с малиновыми погонами, рядом — мужчина в штатском...

И вот отделение дорожной милиции. Обыск. Деньги, лежащие на столе. Глупые объяснения, что нашел на вокзале. И самое удивительное — очная ставка с Костей, с тем самым Костей, который утверждал, что он «вор в законе», плевал на всяких «мусоров» и никогда не «расколется».

Костя плакал и размазывал грязными руками слезы. Он во всем признался, врал, что ему нет восемнадцати, и просил направить в колонию для малолетних.

Не лучше держался и Валька.

Потом суд. Хорошо еще, что сторож остался жив. Косте и Вальке дали по пятнадцать лет, а ему, Николаю, двенадцать. Приговор Лысиков не обжаловал, и через месяц его отправили в детскую воспитательную колонию.

А еще через месяц Николай бежал.

— Ну что, всё в порядке? Бумаги подписаны? — спросил Харитонов у Коваленко, когда тот вернулся от прокурора области.

— Представь себе, не подписал ответ на жалобу Лысикова.

— В чем же дело?

— А, — махнул рукой Коваленко, — разве ты не знаешь нашего шефа. Опять рассуждения, что к каждому обвиняемому нужен индивидуальный подход, что надо принимать во внимание личность правонарушителя. Мне, честное слово, кажется, что это не гуманизм, а либерализм. Такое отношение и порождает преступность. Люди перестают бояться закона.

Было видно, что Коваленко очень недоволен и самолюбие его задето.

— Я не понимаю Геннадия Павловича, — продолжал он. — Мы работаем в прокуратуре. Наша задача обеспечить соблюдение закона. А закон что говорит? Каждый, совершивший преступление, должен быть наказан. Лысиков совершил преступление? Да. Суд признал его виновным? Да. Наказание ему определено? Определено. Прекратить дело за истечением сроков давности можно? Нельзя — статья сорок девятая не позволяет. О чем же спорить?

— Чего же от тебя хочет Толмачев?

— Говорит, чтобы я получше изучил личность этого бандита, побеседовал бы с ним, выяснил, чем он занимался эти годы... А не всё ли равно, чем? Был на нелегальном положении, и всё... Какая-то чепуха! Мне нужно готовиться к серьезному процессу — дело в двадцать четыре тома, а тут точи лясы с беглым рецидивистом.

— Ну уж и рецидивист, — улыбнулся Харитонов.

— А как же, бандитизм — раз, побег из места заключения — два.

— Ну это ты, брат, загнул. Ведь он тогда был еще мальчишкой.

— Ладно. Не будем спорить, всё равно без толку. Ты ведь тоже порядочный либерал... — Коваленко раскрыл очередное дело, дав понять, что разговор окончен.

— Подожди-ка, Александр Павлович, — сказал Харитонов. — Ведь подобный случай описан в литературе.

— В бюллетене Верховного Суда?

— Какой там бюллетень. Помнишь Жана Вальжана?

— Ну и сравнил! Параллель! Жан Вальжан и Лысиков! — рассмеялся Коваленко. — Перевоспитался!.. Преступлений он за это время не совершил, верно. Только разве это говорит об исправлении? Притаился он, хвост у него — двенадцать лет. На мелочи попадешься — получай за новое год, да за старое дюжину. Э, да что там говорить, чужая душа — потемки.

Коваленко закрыл сейф и вышел.

Лысиков ждал отправки из тюрьмы в исправительно-трудовую колонию. Поэтому, когда открылась дверь и назвали его фамилию, он взял с собой вещевой мешок.

— Вещи оставь, — сказал конвоир, — тебя прокурор вызывает.

Вернулся Николай скоро. Соседи по камере, взглянув на него, сразу поняли, что беседа была не из приятных.

Лысиков сел на нары и молча закурил.

— Ну, чем тебя прокурор обласкал? — с усмешкой обратился к нему Петр Воронов, который в тюрьме провел чуть ли не половину жизни. — Спросил, где родился, где крестился, где судился? А?

— Спросил. — Лысиков помолчал. — Сказал сидеть надо.

— А ты уж, наверно, думал — к теще на блины позовет! — захохотал Воронов. — Знаем мы прокуроров, повидали их. Тут, кореш, главное на хороший этап попасть. Амнистии или зачетов нам с тобой ждать не приходится. Такие уж статьи попались...

Лысиков не отвечал.

— Ну что морду воротишь? Брось! — сказал Воронов, положив Николаю на плечо татуированную руку. — Споем лучше:

«Дом родной... Что ты, Воронов, знаешь о доме родном? Никогда не будет у тебя родного дома. А у меня есть он, дом этот... Вернее, был... Были люди, которые стали близкими и которым я нужен. Были, а может быть, и есть еще?.. Тебе не понять этого, Воронов! Люди боятся тебя. И правильно, что ты в тюрьме, за решеткой...»

Нет, ничего этого Лысиков не сказал — всё равно не поймет Воронов. Лысиков молча курил, и тяжелая обида переполняла его душу:

«Эх, прокурор, прокурор! Разве биография человека лишь в том: когда арестовали и когда бежал, где достал паспорт и когда задержали? А ведь, когда в комсомол принимали, я тоже рассказывал свою биографию на собрании. И не такая уж плохая биография получилась... Если, конечно, о той ночи не говорить, и о побеге — тоже.

Я ждал беседы с тобой, прокурор. Думал всё сказать, как родному. Отнесся бы ты ко мне по-человечески, я бы открыл свою душу...