Читаем За столбами Мелькарта онлайн бесплатно

© ООО «Издательство «Вече», 2015

© Немировский А. И., 2007

Волны бежали бесконечной чередой. Среди них, словно скорлупка, покачивалась человеческая голова. Иногда пловец выбрасывал тело из воды, так что показывались его загорелые плечи, и быстро, жадным взглядом окидывал море. И делал он это все чаще и чаще. В полдень он увидел вдали парус, но на корабле его не заметили. Судьба и боги отвернулись от него.

В его глазах еще плясало пламя горящих кораблей, в ушах звенел последний крик на берегу: «Ганнон, вернись!»

Хорошо, что он не внял этому призыву. Лучше погибнуть в море!

Два месяца назад у берегов благословенного богами острова Сицилия показался огромный флот. Им командовал сам суффет[1] Гамилькар. Половина Сицилии принадлежала Карфагену. Многие города подчинились его власти. Только Сиракузы осмелились ей противостоять. Они обещали помочь жителям города Гимеры, восставшим против карфагенян. Карфаген решил проучить мятежников и заодно их покровителей сиракузян. У Гимеры были высажены карфагеняне и тысячи наемников: балеарцев, ливийцев, иберийцев, галлов. Гимеряне отразили первое нападение. Тогда Гамилькар приказал втащить корабли на сушу. Началась осада, долгая и безуспешная. Люди устали и потребовали замены. Вскоре распространилась радостная весть, что моряков сменят селинунтские всадники[2].

Сегодня на заре из оливковой рощи показался большой конный отряд. Всадники приветственно размахивали оружием и кричали. Карфагенские моряки высыпали из своих шатров и бросились им навстречу. Они приняли их за селинунтцев. Ничего не подозревая, моряки бежали навстречу всадникам, радостными выкриками отвечая на их приветствия. Но вдруг те издали воинственный вопль: «Эйаа!» В карфагенян полетели тучи копий, стрел, дротиков, и сиракузяне, союзники Гимеры, с ликующим ревом набросились на ошеломленных карфагенян. Враги подожгли корабли, и они, рассохшиеся от долгого пребывания на суше, запылали, как факелы.

Вскоре почти все карфагенские моряки были перебиты или лежали на песке со связанными руками и ногами. Только один Ганнон еще защищался от наседавших со всех сторон сиракузян. Он стоял спиной к морю, размахивал обломком весла. Враги могли убить Ганнона, но им хотелось взять его живым. Сиракузян становилось все больше, и Ганнон под их напором медленно отступал в море. Когда вода покрыла его колени, он швырнул весло в лицо врагам и бросился в море. Вскоре он уже был далеко от берега и людей, яростно грозивших ему кулаками. Вот тогда кто-то из лежавших на песке пленников и крикнул пловцу: «Ганнон, вернись!»

Но он плыл все дальше и дальше в надежде добраться до одного из прибрежных островков или встретить какой-нибудь корабль. По его расчетам, он должен был уже давно достигнуть земли или хотя бы увидеть ее, но вокруг него было море. Тогда отчаяние охватило Ганнона. Он еще раз выбросил тело из воды и вдруг увидел совсем недалеко треугольный голубоватый парус. На этот раз пловца заметили, и вскоре, тяжело дыша, он лежал на палубе. Ручейки стекали с его тела и расплывались лужицами вокруг.

– Лопни мои глаза, глоток вина ему не помешает! – услышал Ганнон над собой веселый голос.

Засыпая, он чувствовал, как чьи-то руки приподняли его голову и в рот полилась обжигающая влага.

Когда он проснулся, ослепительно сверкало солнце. Переливающиеся на волнах блики резали глаза, а спину жгло так, словно он находился рядом с гончарной печью. Сколько он проспал? День или неделю?

Повернувшись на бок, Ганнон окинул взглядом корабль. Невысокая съемная мачта была как на египетских судах, но изгиб кормы был крутым, как у греческих кораблей. Голубой парус оглушительно хлопал, и это хлопанье сливалось с ласковым шепотом волн, потрескиванием снастей. Это была давно знакомая и любимая Ганноном музыка моря. Внимая ей, Ганнон чувствовал, как к его вискам приливает жаркий поток крови и руки наполняются силой. Но вдруг им овладела тревога: «Чей это корабль? Почему у него голубой парус, издали сливающийся с волнами?»

Ганнон поднялся. На корме, в тени паруса, он увидел двух обнаженных до пояса людей. Один был худой, с узким лицом и прямой, как лопата, бородой. Другой – толстяк с круглым лицом. Они сидели друг против друга. Между ними лежала связка каких-то растений, и оба размеренными движениями рук, в которых поблескивали ножи, рубили стебли на куски и с видимым наслаждением высасывали их.

– Отоспался? – спросил бородач по-гречески и внимательным взглядом узких, глубоко сидящих глаз осмотрел спасенного с ног до головы.

Ганнон достаточно знал греческий язык, чтобы по произношению определить, что бородач не грек.

– Ты беглый раб? – спросил бородач, играя ножом.

По тону Ганнон догадался, что имеет дело с владельцем судна, и коротко рассказал о Гимере.

– Так ты карфагенянин? – не то с удивлением, не то с радостью воскликнул бородач.

Эти слова были произнесены на ломаном финикийском языке.

Оживился и толстяк. Схватив Ганнона за руку, он загоготал:

– Славная рыбка нам попалась! Лопни мои глаза, если мы не соскребем с нее золотую чешую!

Он довольно хлопнул себя ладонями по коленям и подмигнул бородачу.

– Не торопись, Саул, – спокойно возразил тот, засовывая в рот кусок стебля.

Выплюнув полуразжеванную массу, он неожиданно повернулся к Ганнону:

– Я Мастарна, сын Тархны. Говорит тебе что-нибудь это имя?

С нескрываемым любопытством смотрел Ганнон на своего собеседника. Неужели это сын царя, изгнанного восставшими римлянами, знатный этруск[3], который стал пиратом. Его именем жены рыбаков и пастухов пугают детей. Он отваживается нападать даже на военные корабли. Ему платят дань четырнадцать портовых городов только за то, чтобы он не заходил в их гавани. Говорят, что Мастарна бывает и в Карфагене. И не в Этрусском квартале, где живут его земляки, а в храме Танит[4], где ведет какие-то дела со жрецами. Но Ганнон этому никогда не верил. Мало ли что рассказывают о Мастарне!

– Что же ты молчишь? – спросил бородач. – Говори! Кто ты?

– Я Ганнон, сын суффета Гамилькара.

– Сын суффета! – Толстяк раскрыл от удивления рот. Ганнон молча кивнул.

– Мы едем в Карфаген, – проворчал бородач. – Тебе повезло.

– Какое дело ведет тебя в мой город? – спросил Ганнон.

Но этруск, казалось, не расслышал этого вопроса.

– Моя «Мурена»[5] идет в Карфаген, – повторил он, засовывая нож за пояс. – Я высажу тебя на берег без выкупа, – добавил он после короткой паузы. – Наши деды были союзниками.

Толстяк как-то смешно дернулся и зачмокал губами от удивления:

– Лопни мои глаза! Ты ли это, Мастарна?

– Золотой чешуи не будет! – резко бросил этруск. И Мастарна стал расспрашивать Ганнона о битве под Гимерой.

– Ловко же вас надули греки! – смеялся он. – Клянусь морем, они перехватили письмо твоего отца. А может быть, в Селинунте были предатели. Так ты говоришь, вы им еще обрадовались… Ха-ха-ха!.. На одном корабле тесно двум кормчим! – продолжал он серьезно. – Сицилией будет владеть кто-то один. Но на вашем месте я не стал бы проливать кровь за жалкие клочки земли. За Столбами[6] – земли непочатый край, богатой и плодородной. Собери колонистов – и на корабли.

Ганнон задумался. Он давно уже мечтал побывать во Внешнем море. Ему хотелось посетить те места, которые описывал Гимилькон[7], или высадиться на западном берегу Ливии. Это могло бы принести ему богатство и славу. Но что это дало бы республике? О чем же говорит этот этруск? Отказаться от Сицилии, чтобы на далеких берегах основать новые колонии? До Гимеры эта мысль показалась бы ему дикой, но теперь… Может быть, этруск прав. Спасение Карфагена – на берегах океана. Выждать время, собраться с силами, а потом будет видно, кому владеть Сицилией.

С «гнезда», укрепленного на верхушке мачты, раздался свист. Ганнон подбежал к борту. В туманной дымке показалась узкая полоска земли. Впереди – жизнь и свобода. Вспыхнули в памяти знакомые родные образы, и вдруг, вытеснив все, перед глазами встало смуглое девичье лицо, глаза с длинными трепещущими ресницами.

– Синта, я не забыл тебя! – прошептал юноша.

Широко расставив ноги, Ганнон стоял на Языке[8] и жадно вдыхал соленый морской воздух. Ветерок шевелил длинные черные волосы. Тихо набегала волна, заливая ноги по щиколотки. Чудовище, которое чуть не поглотило его, ластилось, как собачонка, прося прощения.

Ганнон прикрыл глаза ладонью. Как нежный голубой цветок, на горизонте цвел и покачивался парус. Это уходил корабль Мастарны. Пират высадил Ганнона на Языке и направил свою «Мурену» к противоположному берегу залива, где были укромные бухточки. Ганнон поймал себя на том, что любуется ловкостью и быстротой, с какой пираты повернули свое судно против ветра. И впрямь можно было подумать, что это не корабль, а настоящая мурена, хищная и увертливая. Вправе ли Ганнон интересоваться делами пиратов? Его высадили на сушу и даже не взяли выкупа. Как это не похоже на все то, что слышал он о жадности и жестокости Мастарны! А может быть, ему придется встретиться со своими спасителями? Тогда они убедятся, что Ганнон умеет быть благодарным.

Ганнон зашагал, оставляя на влажном песке глубокие следы. Как ни любил он море, ему всегда приятно было возвращение в родной город. Смутные, неясные ощущения охватили его душу.

Вдруг он увидел большую толпу, спускающуюся на песчаную отмель. Люди – в потертых плащах, подпоясанных простыми веревками, в поношенных туниках[9], в выгоревших на солнце широкополых шляпах. В руках у многих серпы. За толпою громыхал возок, запряженный парой круторогих волов. Он был накрыт широким белым холстом. Края холста раздувались при каждом порыве ветра.

По песчаному взморью важно ходили вороны. Вот они лениво поднялись в воздух, и черная туча на миг затмила солнце. Карканье слилось с шумом моря. Запрокинув головы, землепашцы смотрели на птиц и прислушивались к их крикам. Потом они упали на колени и семь раз погрузили серпы в морскую влагу. Простирая руки к морю, они запели:

– О Мелькарт! Благостный бог, податель жизни, явись к нам тучей, разразись светлым дождем. О Мелькарт!

С возка сорвали холст. Показались двое. Сильные, широкоплечие юноши. Один в голубом, другой в черном плаще.

Какой-то мальчик громко спросил у сутулого бородатого человека с худым, обожженным солнцем лицом:

– Отец, кто это?

– Мелькарт и Мут, – ответил тот шепотом.

Двое на возке обхватили друг друга. Окружив возок, землепашцы напряженно следили за схваткой сил смерти и жизни. Победит черный – значит, на дождь нечего рассчитывать и смерть возьмет их всех к себе. Одолеет голубой – можно ждать и надеяться.

Черный подтащил голубого к самому краю возка. Сейчас он его опрокинет! Но голубой ловко вывернулся и под радостный крик толпы сбросил черного, и тот покатился к морю.

– О Мелькарт! Слава тебе, о Мелькарт! – послышались возгласы.

Люди медленно потянулись к дороге. Ганнон проводил их взглядом. Не раз еще в детстве следил он за священной схваткой. Тогда это было для него интересной игрой. Но теперь он знает, что значит для этих отчаявшихся людей дождь. Бог Мут послал на его родину засуху и бесплодие. А тут еще Гимера! Правильно говорят в народе: беда не приходит одна.

Ганнон взглянул на море. Оно лежало у его ног, бесконечное, сияющее, прекрасное. Много сотен лет назад высадились здесь, на песчаной косе, люди страны Ханаан[10], прадеды этих бедняков.

Они вдохнули жизнь в каменистую землю, прорыли каналы, насадили пальмы и смоковницы. Они построили дворцы и храмы, воздвигли эти неприступные, подымающиеся двумя ярусами стены, квадратные грозные башни. Они спустили на воду сотни кораблей, которые теперь покачиваются на волнах Кофона[11] или бороздят моря, доставляя своим владельцам сказочные сокровища. Эти люди создали славу и величие Нового города[12], но боги не дали им счастья.

Путь Ганнона лежит через Магару, предместье, заселенное богатыми купцами и землевладельцами. Казалось, здесь не властен всеиссушающий Мут. Сады, щедро орошаемые водой каналов, сверкают веселой, яркой зеленью. Пахнет миндалем и мятой. С ветвей, дразня глаз, свисают крупные, сочные плоды. На плоских черепичных крышах под огромными пестрыми зонтами нежатся владельцы всех этих богатств, равнодушные ко всему на свете, кроме собственной выгоды. А внизу, у глиняных пифосов[13] с вином и маслом, суетятся рабы. Большие рыжие псы исступленно лают на Ганнона, словно от него исходит угроза этому миру сытости и довольства.

В храме полумрак. Свет едва проникает сквозь круглые оконца с разноцветными стеклами и ложится на гладкие квадратные плиты пола, на серые гранитные колонны.

Между колоннами пробирается Синта. Розовая туника плотно облегает стройное тело и делает девушку похожей на бабочку, нечаянно залетевшую в храм и мечущуюся в поисках выхода.

Лишь вчера отец увел Синту из дома. Припав к ногам отца, девушка умоляла: «Лучше убей меня!» Но Миркан был неумолим. «Ты должна это сделать ради брата, – говорил он. – Магарбал хочет принести его в жертву Владычице Танит. Спасти его можешь только ты!»

Девушке внезапно представилось: над нежной шеей Шеломбала навис кривой медный нож. Толпа, взбудораженная страшным зрелищем, кричит: «Крови! Крови!»

Может ли она это вынести? Она готова на все: «Отец, веди меня к Магарбалу!»

Какие страшные глаза у этого аспида! Когда он смотрит на тебя, кажется, что в жилах останавливается кровь.

Что она должна делать в храме? Вот этим ножом обрезать фитили храмовых светильников.

Внезапно жрец схватил ее за плечо, что-то блеснуло у висков, и длинные волосы волною легли на пол.

При воспоминании об этом из глаз Синты вновь хлынули слезы. Нет кос, которые так любил Ганнон! Что бы он сделал, узнав, что его невеста отдана в храм? Но Ганнон далеко, и теперь она, жрица Танит, должна навсегда забыть о любимом.

Синта подходит к статуе Танит. В длинных, скрещенных на груди руках богини – полумесяц. Каменное лицо Владычицы величаво и торжественно. Тронут ли ее девичьи слезы? Никогда еще не видела Синта так близко богиню. В те дни, когда храм наполнялся верующими, даже знатная девушка не могла находиться у ног Госпожи. Но теперь они одни – богиня и ее служительница, любовь и ее жрица, – и Синта может рассказать ей все, что тревожит ее сердце. Упав на колени, целуя воспаленными губами холодный камень статуи, Синта страстно шепчет:

– О Владычица Танит! Всемогущая, освещающая землю в часы мрака! Облегчи душу от сомнений! Отец отдал меня тебе, но я…

Девушка замолкла и замерла. Ее тонкий слух уловил еле слышные шаги и позвякивание ключей. Так звенят ключи на поясе Магарбала. Но верховный жрец не один. Кто же с ним? Девушка скользнула за одну из колонн и прижалась к ней.

– Ты хотел поговорить со мной наедине, – прохрипел Магарбал. – Я тебя слушаю.

Наступила тишина. Ее нарушил вкрадчивый, мягкий голос. Девушка чуть не вскрикнула и еще теснее прижалась к холодному камню. Она узнала голос своего отца, Миркана. «Может быть, отец пришел за мной?» – мелькнула мысль.