Читаем За синь-морями онлайн бесплатно

Отец мой, Алексей Алексеевич, любил странствовать. Я говорю «любил», потому что время его прошло, хоть он и до сих пор сторожит гумно в нашем селе Алепине. Еще в молодости при единоличном хозяйстве была у него лошаденка по имени Голубчик. В дождь ли, в снег ли — закладывал он Голубчика, заворачивал в платок полкаравая хлеба, заваливался к ветру спиной и, подергивая вожжи, восклицал нараспев: «Но! Ишь она, чего тут!» Кнута он никогда не имел, но, доехав до ближних кустиков, выламывал хлесткую лозу, которой, впрочем, пользовался мало, ибо любимой его поговоркой было: «Тише едешь, дальше будешь».

Слушать тарахтение телеги по размытым осенним колеям или смотреть на звезды, лежа вверх лицом на охапке сена, брошенного в розвальни, было для него высшим блаженством. Мать ругалась, конечно: все соседи делом заняты, а его только и носит по чужим сторонам.

Из засаленного кармана, где всегда держались у него какие-то бечевочки, ржавые гвозди, пробки, он доставал обкрошившийся по краям мятный пряник и, протягивая его мне, говорил: «На. Из Суздаля».

Позже, в колхозе, все знали его слабость и потакали ей. Куда бы ни понадобилась подвода — на станцию ли за удобрением, в район ли за кинопередвиж­кой, в область ли за шестеренками к молотилке, — всегда наряд получал Алексей Алексеевич. Зато уж можно надеяться, как бы ни крутила в поле февральская метель, никогда не откажется, — надо так надо.

За время постоянных разъездов появилось у него много друзей в разных селах и деревнях, расположенных по трактам. Друзей этих он называет приятелями. До сих пор многочисленность их — самая большая гордость Алексея Алексеевича. Если назовешь ему деревню Нераш, он скажет: «Как же, как же, есть у меня в Нераше хороший приятель Иван Григорьев. Набожный человек». Или если назовешь ему такую далекую от нас деревню, как Дубки, он и тогда скажет: «Был у меня в Дубках приятель дядя Влас. Бывало заедешь — зайчатиной угощал».

Да что Дубки. Однажды зашла речь о Петушках, что в целых шестидесяти километрах от нашего села, и тут ответил отец: «Как же, как же, есть у меня в Петушках хороший приятель. Жив ли, не знаю. Проведать бы».

Отцу, дожившему до преклонных лет, невдомек, что мало приятелей у него осталось на земле, а может, и нет уж ни одного.

А я вот тоже полюбил странствовать, и приятели у меня тоже есть. Правда, не в Дубках и не в Нераше. Когда мне сказали, что нужно ехать в Албанию, я воскликнул: «Как же, как же, живут в Тиране два моих хороших друга — Лазар Силичи и Фатмир Гьята. Уж три года прошло, как не видался с ними!»

Однажды в кабинет директора Литературного института имени Горького зашли два молодых человека. Они нерешительно остановились у порога и сказали:

— Бон-жур.

— Бон-жур, — повторил за ними директор.

Но так как его познания в области французского языка на этом и кончались, то беседа не получила дальнейшего развития. Обратились за помощью к нашей француженке. Выяснилось, что молодые люди — албанцы, что они приехали учиться в институт, что оба они пишут стихи и ни слова не знают по-русски. Одного из них звали Лазар Силичи, другого — Фатмир Гьята. Таким образом, два гражданина далекой Албанской республики вошли в дружную семью Литературного института.

Да разве только они одни!

Вскоре меня с товарищем позвал в кабинет директор.

— К нам приезжают несколько румынских ребят, мы поместим их в вашу комнату. Они не знают ни Москвы, ни русского языка. Помогите им в первое время. Познакомьте с городом, с нашими порядками, чтобы они чувствовали себя как дома.

Это было как раз в день выдачи стипендии. Изъясняясь жестами, мы повели новых москвичей в гастроном № 1, где и купили всякой всячины: вареной колбасы, трески горячего копчения, маринованных огурчиков... И потом не раз собирались мы за дружеским столом в общежитии. Что это были за вечера! Болгары Георгий и Лиляна запевали задумчивые песни о Родопах, о солнечной Загоре, о партизанских кострах, читали стихи Христо Ботева.

«Той не умира!» — звучало это по-болгарски. И мы дружно повторяли тревожные, зовущие, как бы бронзовые слова: «Той не умира!» А потом румыны пели песню ударных бригад; что-то длинное и протяжное о бескрайных степях родной Монголии выводил, прикрыв глаза, Сенге Дашцевгин; Тереза Квечинская читала Мицкевича или Броневского.

«Мы плохо поем, — говорили Фатмир и Лазар. — Приезжайте к нам в Албанию, услышите, какие песни есть в Шкодере и в Корче».

Однако и они помогали нам, когда мы все вместе сотрясали стены старого и доброго дома Герцена только что появившейся тогда песней-гимном «Дети разных народов...»

«Эх, отец, отец, — думалось мне сквозь шум веселья. — Видишь, как изменилось время. Не только в Нераше мои друзья, а по всей земле, нет, не какие-нибудь символические, а личные друзья. Из одного стакана воду пьем, одни и те же песни поем. Слышишь, к себе в Албанию побывать зовут. То-то и оно. А где она, Албания? Небось не доехать бы на твоем Голубчике».

Потом мы получили дипломы. Фатмир и Лазар на правильном русском языке сказали нам слова прощания и уехали на родину. Нас, оставшихся в Москве советских выпускников, увлек и почти всех разъединил водоворот жизни. Тот пошел работать в редакцию газеты, тот засел за роман, тот уехал в колхоз изучать жизнь. Мне удалось устроиться на разъездную корреспондентскую работу в иллюстрированном журнале. В комнате я повесил большую карту Советского Союза и время от времени стал наносить на нее жирные ломаные линии — маршруты совершенных поездок. Веером расходились эти линии от звезды, обозначающей Москву. Одна линия бросилась к Сыктывкару, потом круто повернула на север и через Ухту, через Ижму и Усть-Цильму по Печоре выбралась к Нарьян-Мару, а через него—дальше на восток, над Большеземельской тундрой на берега Карского моря. Другая линия устремилась на юг. Она коснулась города Фрунзе, обогнула озеро Иссык-Куль, запетляла по горам Тянь-Шаня. А там и пошли линии — до Воронежа, до Киева, до Рязани, до Вологды, до Новгорода, до Пензы, до Жданова, до Ростова-на-Дону, — да разве все перечислишь!

Чего-чего не скрывается за линией, проведенной на карте. Сухие пышные мхи, на которых хоть спать ложись (и, правда, спали), полные неведомой рыбы тундровые озера, в черные воды которых ни разу не забрасывалась рыболовная снасть, стаи полярных куропаток, выпархивающие из-под ног, семья лосей, переплывающих Печору; а то еще новгородские бревенчатые церкви, глядящиеся в Ильмень-озеро, а то еще косторезы в селе Ломоносове, а то еще первые мутные потоки оросительной воды, которая с легким шипением впитывается пересохшей землей придонских степей. А Тянь-Шань? Заснеженные, заледенелые исполины над синим-синим Иссык-Кулем. Белые отары овец спускаются со снежных гор к озеру; орлы летают, словно галки, в пятнадцати шагах; слышится отдаленный гул снежной лавины, оглушительный грохот горных рек, в которых, кажется, не вода течет, а клубится мелкая водяная пыль. Велика земля. Красива она так, что ничего уж не может быть красивее ее!

В одно августовское утро 1954 года я с особым старанием выводил новую линию на карте: Москва—Акмолинск—Атбасар. Да и как было не стараться, если только что вернулся из трудной поездки в районы освоения целинных земель. Телефонный звонок оторвал меня от занятия в тот момент, когда я соединял Кустанай с Акмолинском.

— Приезжайте в редакцию, — услышал я голос секретаря международного отдела Иры Шибалковой. — Будем оформлять вас в Албанию...

Итак, Албания. Все не верилось поначалу. Что-нибудь да случится, из-за чего сорвется поездка: заболеет жена или ребенок, попадешь под машину, передумает главный редактор... Но время шло, и вскоре мне вручили большую красную книжицу — паспорт для выезда за границу. Долгое время день отъезда казался далеким: когда-то что-то будет, а потом пришлось спохватиться: четыре дня осталось до отъезда из Москвы, только четыре дня!

Через каждые полчаса звонил мой будущий спутник:

— Сколько рубашек ты берешь с собой? — И, услышав мой ответ, восклицал: — Не мало ли? Ведь там зной, то и дело придется менять. А сколько костюмов ты берешь? Как? Ты едешь без черного костюма? С ума сошел! А разные официальные приемы?

И, наконец, звонок самый важный:

— Приезжай к «Метрополю», пойдем покупать билеты. Что? Где покупать? В «Интуристе». Да, да, сразу и до Одессы и на пароход. Я жду тебя у входа в гостиницу.

Через пятнадцать минут мы встретились... Впрочем, пора сказать о моем спутнике несколько слов.

Он считается одним из лучших фотокорреспондентов нашего журнала. С ним вместе мы отправлялись теперь в третью поездку. Первая была в Киргизию в 1952 году.

Многое забывается и за такой короткий срок, как два года. Я забыл, в частности, что этот фотограф над одним кадром способен провозиться полдня, а в это время жди его на жаре. Помню, снимали отару овец. Раз сорок прогнали ее мимо объектива, овцы падали от усталости, знаменитая чабанка была чуть жива, а он все снимал и снимал.

Забыл я и про нервозный, неугомонный характер товарища и про пожелания шофера Володи, который возил нас по Тянь-Шаню. «Знаете что, — сказал мне тогда Володя, — приезжайте в следующий раз без Романыча, спешить не будем, нервничать тоже».

Мне осталось указать еще на одну важную черту его характера. Если он увидит хороший кадр на неприступной скале, то начнет карабкаться туда, несмотря на повседневную и, я бы сказал, врожденную осторожность. Так однажды мы увязались за альпинистами, которых вел известный турист Рудольф Маречек. Наверное, не так-то просто делать первое в жизни восхождение, если тебе уже за сорок лет. Романычу было именно за сорок, но он шел. Его тянули на ледорубе и на веревочке, его подталкивали сзади, но он упрямо шел. Там, за горным перевалом, в долине, цветущей нестерпимо-яркими альпийскими цветами, в долине, где рождаются в виде хрустальных ручьев бешеные горные реки, а густосинее небо, оттененное белизной вечных снегов, смотрится в небольшие озера с ледяной водой, — там он предчувствовал несколько кадров. И он не ошибся. Без двух дней, проведенных в походе, жизнь наша была бы беднее...

И вот мы держим в руках бумажки, на которых написано: «Порт Одесса — порт Дуррес. Пароход «Трансильвания», первый класс, каюта № 126. Отправление из Одессы 27 августа».

Замечали ли вы, что при любых сборах в дорогу не хватает двух дней? Еще бы два дня — и все бы купил, все необходимые места объездил, всюду позвонил и не спеша, с достоинством отправился бы на вокзал. Так нет же, не хватает двух дней. Часов до отъезда становится все меньше, а дел больше. Развязка каждый раз наступает одна и та же. Неумолимое расписание обрубает все веревочки, связывающие человека-путешественника с его оседлым миром.

А в то время, когда в лицо и грудь ударит ветер степей, истоптанных конями Тамерлана, когда пыль отдаленного водопада обдаст с головы до ног, или в то время, когда знаешь, что с правой руки Греция, а с левой — Палестина, тогда покажутся незначительными все оседлые дела. Подумаешь, не успел продлить прописку, съездить в издательство, внести плату за телефон и газ. У меня теперь другие нужды, другие интересы. Я путешественник и поэтому вне законов оседлости. Вот вернусь, принеся пыль дальних земель на своих башмаках и бронзу чужого солнца на своей коже, опущу походный мешок на паркетный московский пол, тогда спрашивайте с меня, а пока... стучат колеса, унося поезд все дальше и дальше, сухая мгла шуршит по стеклам вагонов и ветер странствий поет в моем сердце!

В прохладном просторном вестибюле гостиницы

«Одесса» толпилось много народу. Мы подошли к дежурному администратору и неуверенно встали в очередь, а когда она прошла, еще более неуверенно спросили себе номер. Оказалось, что номер нам уже приготовлен, и мы впервые убедились, как приятно быть международными пассажирами.

— Не забудьте зайти в бюро обслуживания зарегистрироваться, — сказал нам администратор.

— Как? Еще целое бюро нас будет обслуживать?

— Конечно. Носильщики, транспорт, все это их забота. Не хотите ли разовый талончик на разговор с Москвой? А ключ вам даст дежурная по этажу. Пожалуйста.

Под нашими окнами парадный подъезд гостиницы, и потому всегда шумно. Когда ни заглянешь вниз, стоит возле тротуара автобус и кто-то погружается или разгружается. Пойти узнать — кто. Оказывается, в Албанию едет корейское посольство для постоянного представительства. С работниками посольства — их жены, дети. Говорят, что на этом же пароходе поедет китайское посольство, а также албанская женская делегация, гостившая в СССР. Какой-нибудь груз повезет «Трансильвания» из Одессы в Дуррес, что-нибудь, верно, возьмет она и в румынском и в болгарском портах.

Ведь с Албанией нет другой связи, кроме как морем[1].

— Знаешь что, — сказал вдруг Романыч, — давай сделаем тему «Дорога дружбы». Узнаем, какие грузы в Албанию идут, какие — оттуда, кто едет. Ведь это и на самом деле дорога дружбы.

— Хорошо ты придумал.

— Тогда пойдем.

— Куда?

— Искать капитана «Трансильвании».

— Да зачем его искать? Сядем завтра на пароход, там и увидимся с капитаном, там и начнем делать тему. Кроме того, судно румынское и капитан румын. Без переводчика мы не договоримся.

Да, забыл я характер Романыча. «Вот ты не болеешь за журнал, тебе лишь бы все на завтра откладывать. А может, сегодня что-то интересное прозеваем».

— Ну ладно, ладно, давай искать капитана.

Романыч, не мешкая, потащил меня в порт. Был знойный день. Не успели мы спуститься по Потемкинской лестнице, как захотелось обратно в прохладный номер гостиницы.

К концу дня многие километры, исхоженные по знойному безветренному порту, сделали свое дело. Мы возвращались домой изнеможенные. Хотел я упрекнуть Романыча за его затею с капитаном, но посмотрел на его вид и промолчал. Крутая Потемкинская лестница, поднимающаяся вверх широкими прямыми маршами, показалась нам с версту.

— Романыч! — вдруг услышали мы восторженный окрик. На верхней ступеньке лестницы стоял и махал нам соломенной шляпой загоревший санаторским загаром фотограф Н., наш общий знакомый. Пока мы здоровались, к нему подошла тоже загорелая сероглазая женщина с мальчиком: жена и сын.