Читаем За секунду до сумерек онлайн бесплатно

Кто это сказал, что если из истории вынуть всего лишь несколько десятков… ну, пусть несколько сотен человек, то мы бы в два счета оказались в каменном веке. Ну, пусть несколько тысяч…

(Гадкие лебеди)

(Шутка в телепрограмме: Нострадамус, умеющий путешествовать во времени, убеждает Хана Мамая не идти на Русь.)

Мамай:

-… Зато обо мне узнает весь мир.

Нострадамус:

– О тебе узнает шестой класс, и то, только отличники.

Приидут дни последних запустении. Земные силы оскудеют вдруг; Уйдут остатки жалких поколений К теплу и солнцу, на далекий Юг. А наши башни, города, твердыни…

(Валерий Брюсов)

Несмотря на то, что утро было холодным, вечером стало жарко и душно. Сквозь щель неплотно задернутой на входе занавески, которую было лень закрыть, ветер нес в лицо пыль вместе с лучами заката, едва освещавшими жилье. Лучи ложились на серый пепел серого очага, на груду высушенных скотских лепешек с сухими ломаными корягами, бросавшими длинные уродливые тени на серую стену, скользили по закопченным лохмотьям паутины у потолка, не просвечивая, а только касаясь ее серой поверхности, отчего казалось, что с потолка свисает большой кусок непрозрачной ткани.

Чий сидел напротив входа, держа в руках котелок, тот был чуть поблескивающим, из-за нагара масляно-чернильным, ел из него кашу. Он был один, мать ушла в обед. Еда была уже сухая, невкусная, он глядел на раскаленные точки угольков в золе очага, утирая подбородок грязным мешковатым рукавом.

На душе было мерзко и не то что бы скучно, а как-то уже все равно, что ли, и тоскливо, казалось, весь мир сейчас такой – в оттенках черного, где светлей, где темней.

«Наверное, только закат сейчас не серый», – думал он. Он вытянул шею, глянул сквозь щель в дверном проеме, мгновение размышляв, покачал головой. Нет, Чий понял, что и закат удивительно гармонирует с этим вечером, и он, и тускло мерцающие точки в пепле – часть этого серого вечера настолько, что без них он был бы совершенно другим и, может, даже не таким противным. Рядом у избы послышались шаги, на пороге показался брат, еще шире распахнув занавеску, ступил внутрь.

– Мать здесь? – спросил он, от резкой перемены освещения вглядываясь в темные углы хаты – Давно нет?

– Драр! – Чий привстал, заулыбался. – Давно. С обеда, наверное. А что, нужна?

Брат не ответил, посмотрел на него ухмыляющегося, с порога, раздумывая над чем-то, затем скользнул внутрь своей обычной, бесшумной почти, охотничьей походкой. Устало подмигнул, вместо приветствия, слегка хлопнув его по спине, и сел к очагу, стягивая сапоги.

Ну, как вы тут? – сказал он, засовывая в угли маленькую сухую веточку.

Обычно. Ты сегодня вернулся?

Только что, у околицы со Снагом разошлись, я ему силки оставил, мясо, а сам сюда думаю, по дороге… Что ты довольный такой?

– Ничего. Радуюсь по случаю возвращения брата. Можно?

Драр улыбнулся первый раз за встречу:

– Жуешь чего? – Он наклонил к себе котелок, попробовал. – С салом?

Чий отрицательно покачал головой.

– Надо вам сала дать будет, да даже и мяса там чуть-чуть… Вчера рогача убили, здоровый, чуть руку мне не проткнул. Потом покажу, ну, что останется, там башка одна с пол тебя.

Веточка все-таки нехотя загорелась, и брат, быстро обломив, положил на нее еще одну. От него горьковато пахло травами – Степью, Чий смотрел со спины, как он, достав нож, развернувшись вполоборота, возится у огня, как работают под бурой рубахой широкие мускулистые плечи. Братом Чий гордился, он считался лучшим охотником в Селе, это в его-то двадцать два ему уже завидовали, боялись, у него на хуторе скота было почти что больше всех, во всяком случае, чем у заядлых охотников, тех, кто дома редко бывает, точно больше всех. Он был дерзкий, часто дрался, и в Степь дольше него никто не ходил, разве только Борода раньше, но сейчас Борода два года уже как тростниковой болеет, в избе лежит.

Да даже нож его. Чий посмотрел, на узкое лезвие вороненой стали в сильных пальцах, Драр обрубил несколько сучьев, сейчас готовил стружки, он подкладывал их в огонь, потрескивало, оранжевые языки пламени лизали дерево, освещая широкие костистые ладони.

За такой нож можно мяса на полгода выменять или соли ведра два, наверное. Нож был не то что местные, которые быстро тупились, и их можно было погнуть в руках. Брат говорил, недель пять туда шел, мимо бродячего народа, где Высокая Степь начинается. Щелха они убили, а брат вернулся и нож принес. И Борода туда потом ходить хотел с Санвой, тогда он и заболел.

Чий вспомнил об Изране. Он только сегодня не так давно об этом размышлял.

Кто же это первый заметил, вроде не я, нет не я, Шага… Нет, если подумать, кроме него, этого, пожалуй, никто не мог. Он, наверное, самый независимый от Израна человек в Деревне. С детства у него эта неприязнь возникла, почему-то он его никогда терпеть не мог. И до сих пор не стеснялся к нему это отношение показывать, единственный. И с Шаги это прозвище пошло – Гроза Амбара, он его так называл, за глаза разумеется, потом все стали, тоже за глаза. Как-то у него получалось, не преклонятся. Естественно, что именно он и заметил, что Изран пытается копировать Драра. И Чий удивился, что да, действительно, но сам он раньше не догадался почему-то, ведь и говорил он так же, и жесты эти его, и, вроде, даже выслужиться пытался, когда брат рядом.

Огонь горел уже в полную силу, и по дому поползла сизая завеса дыма.

– Драр! Жара же! – опомнился он.

Ничего, сейчас вечер уже будет, похолодает. А я есть хочу, – он вытащил из-за пазухи что-то темное, развернул, запачкав руки кровью. На травяной плетенке лежали четыре толстые полоски мяса. – С шеи. Не сухари же эти твои есть. Сейчас нарежу вот только.

Он достал мясо, откинув плетенку к входу. Жара.

Чий отодвинул в сторону занавеску, привязывая к косяку, сморщился от резкого света, свет неприятно резанул глаза, ворвался внутрь, уничтожив темноту. Он увидел, грязную пустую вечернюю улицу, и дома теперь было видно, что тоже грязно и тесно, все стало плоским, теперь не осталось никакого уюта, который был здесь вместе с темнотой. Снаружи уже действительно было свежо, с улицы залетел легкий ветерок, охладив вспотевшую под рубашкой грудь. Захотелось сходить куда-нибудь, размять ноги, посмеяться.

И так весь день дома сижу. С другой стороны, брат только пришел.

– Чего в дверях встал, погулять собрался?

– Не знаю… – Чий глянул в дом. За дымовой стеной смутно проглядывалось оранжевое пятно огня. – Да нет, наверное, с тобой посижу.

– Не получится, я сейчас сготовлю и пойду, даже поесть не успею. Иди.

– Куда пойдешь?

– Да надо там, мать по дороге поищу.

– Зачем она тебе?

– Да думаю, пускай с Соломихой поговорит, материи у нее возьмет.

– Ну и что за срочность, горит, что ли?

– Да не горит.

– Ну и что тогда? Потом поговоришь, вечером придет, и поговоришь.

– Ну, значит, не получится потом. Это грязное уже, обтрепалось, – он потряс себя за рубаху. – Я в этом ходил, а завтра, может, или послезавтра опять уходим – мне переодеться не во что. Если опять в этом пойду даже, то в Деревне в чем потом?

– Ничего, повоняешь немного.

Драр на шутку не ответил, делал что-то у огня.

– Так все-таки завтра пойдете?

– Скорее всего, нет, скорее всего, через день.

– Ну, вот и не ходи, успеешь, и ты же вообще есть хотел.

– А если все-таки завтра, тогда что, вонять? И вообще я не из-за матери пойду, говорят тебе, что дела, а есть я и сейчас хочу, вернусь, поем. Иди пройдись, вечером поговорим, если придешь не поздно. Иди.

– Ну, сейчас, дождусь тебя, вместе выйдем.

– Драр качнул головой, причмокнув от раздражения, заговорил уже, как будто не для него, тише, себе под нос:

– Чего сидеть, в жаре, в дыму, были бы дрова нормальные, гнилье с дерьмом, я уже готовить не хочу, один дым, нет, сидит.

Он говорил еще что-то, Чий не стал слушать, глядел на улицу, ненормально в это время пустую, на брата.

– Послезавтра… Послезавтра должен прийти Краюхин дядька, – сказал Чий задумчиво.

– Это какой?

У него один только.

– Санва?

– Ну.

– Ты что, ударился, – он отвернул лицо от огня к нему, и Чий увидел, что он улыбается. – Я же тебе говорю, что с Санвой охотился, говорю: на ручье разошлись. Забыл, что ли?

– Так я думал, не с ним. Погоди, но он же послезавтра…

Брат улыбался. Чий поднялся на ноги. Дурак я, молодец… На два дня ошибся… Он еще раз выглянул за порог. Придется идти, и быстро.

– Драр, пойду я, мне… – он замялся.

– Да иди, иди. Что ты извиняешься.

Он шагнул наружу, посмотрел последний раз на дом, сизая змейка, обвиваясь вокруг занавески, ползла вверх, он пошел вперед, ощутив, как внутри поднимается благодарность.

Он представил, как вернется назад уже по темноте, дома будет мать, пахнуть жареным и брат надежный, который всегда все умеет, сильный и скупой на улыбку, но зато он никогда не оставит и на которого всегда можно положиться. «Первый охотник в двадцать два, вот в ком кровь кипела, с детства посидеть не мог, везде был и тут, и там, и, оказалось, не зря, теперь все признают, что сила», – Чий подумал, что ему это не передалось, живость вся эта, он давно уже понял, и окружающие замечали, что Чий не в него. Он посмотрел на свои худые предплечья. – «Не в него: «Чий рассеянный, Чий – лоботряс, в отца их непутевого, ага, и лицом как похож…»»

Несмотря на то, что прохладнее стало заметно, пыли не уменьшилось, на улице ветру был простор, он летел по прямой, выдувая из-под ног и перекатывая уличный сор. Всякие кости, сухие веточки, наломанную кем-то повынь.

Идти было непривычно, с одной стороны, вроде, он и хотел идти телом, ноги несли, не чувствуя нагрузки, легкость такая пьяная, весь день сидел, это было приятно, но на душе было все также неуютно, так бывает, неестественным казалось, что сейчас он придет, рядом будет много людей, и надо следить за собой, шутить, говорить.

Чий быстро шагал по кривой улице с беспорядочно застроенными мазанками домов, навесов и загонов. Изредка, когда расстояние между постройками позволяло, за стогами, которые трепали жесткие порывы, срывая соломинки, бурела Степь с полосой ручья. Он мельком подумал, что может, сначала надо было зайти к Краюхе, и решил, что не стоит, он, скорее всего, уже там. Дурак, а! Послезавтра, послезавтра.

Общинный деревенский Амбар располагался не в центре, а с самого края Села, и попасть туда можно было двумя дорогами – сельской и околичной, она была ближе, и Чий всегда ходил по ней, не только из-за расстояния, а и ради интереса тоже, ему так больше нравилось. У перекрестка чумазые носились, что- то увлеченно пиная в грязи, гурьба карапузов разного возраста, крича и пихая друг друга, блестя голыми загорелыми спинами. А чуть в стороне стоял долговязый постарше и с ним еще двое, совали в лужу очищенную повынь, стебель. Двух из гурьбы Чий сразу узнал, соседские, Окана дети, он был года на три старше Драра и жил неподалеку от них с матерью, шагов пятьдесят по улице, остальные какие-то незнакомые, неместные, наверное, хотя кто их всех упомнит, растут, рождаются, и все грязные и чумазые.

Чий почувствовал легкий толчок в спину, обернулся. Рядом стоял, возвышаясь над ним на полголовы Дерево, худой, но широкоплечий и весь какой-то длинный и нескладный, у него была голова неправильной формы. На прыщавом лице со сросшимися бровями застыла улыбка.

– Вот дует, а. Видать, с Болота, сухой какой-то.

Чий пожал потную, широкую, костлявую ладонь.

– На Амбар собрался? – спросил он.

– Ага, да только выбрался. Весь день сегодня с отцом мотыгой махали, а сейчас сполоснулся да думаю, пойду посижу.

– Картошка?

– Ну… А у тебя как?

– Да так, – Чий неопределенно махнул рукой.

Разговаривать ему не хотелось. Дерево, похоже, также чувствовал неловкость, уже, наверное, жалея, что подошел. Они замолчали.

Весной и осенью тут была топь, и околичная дорога шла по насыпи, возвышаясь в половину человеческого роста над небольшими зеркальцами чистой воды, зажатой между тростников, и ковром кувшинок. Сейчас же все было сухо, голо, и казалось, что идешь по гребню горы. Впереди во всю ширь горизонта светил красным закат, и вся равнина стала необычной, как будто укрытой неровной порванной тенью. С высоты было хорошо заметно, как по травяному морю идут волны. И среди этого травяного моря стоял утес, темный, так как он тоже находился между ним и закатом, об утес разбивались волны травяного моря. Утесом был Амбар. Старый уже, огромный, с просевшей от времени высокой крышей, двускатной, такой же, как у избы, с такого расстояния он вообще смотрелся избой, обыкновенной и не такой уж далекой, это если не глядеть на равноудаленные домики Деревни, которые на его фоне выглядели совсем крошечными, и становилось понятно, что это просто обман зрения. Над входом находилось, непонятно для чего, прорубленное окно, когда-то давно окно закрыли тряпкой от птиц, но она давно уже была вся в дырах, через которые сейчас пробивался свет.