Читаем За отцом онлайн бесплатно

Степка с Ванькой всегда очень радовались приезду отца. Приезжал он редко. Говорил, что в городе много работы. Какой работы — они не знали, но лучше б ее не было, и отец жил бы всегда дома. Мать много хлопотала по хозяйству, постоянно дергала их, отрывала от игры. Только-только наладится игра с ребятами на выгоне, она уже кричит с крыльца:

— Куда вас укатило! Степка, воды принеси!

И Степка должен сейчас же бросать, иначе мать в волосы залезет. А без Степки и Ваньке не игра. Отец сразу оживлял все. Приезжал и, пыльный, первое дело к ребятам.

— Ну, огольцы, прыгаете?

И улыбался в повисшие косицы рыжих усов.

Привозил книжек, игрушек всяких. И целые дни, пока отец жил дома, ребята висли у него на руках, ни на шаг не отходили. Мать вступалась:

— Чего ты с ними няньчишься? Пошли их куда-нибудь…

А отец обхватывал обоих сразу за спины, прижимал к себе.

— Ладно-ладно. Без них обойдется.

Степка вступал с отцом в деловые разговоры. Хмуря веснущатый лоб, раздувал губы:

— Скажи, папа, хорошо быть коммунистом?

— Эка ты какой! — Отец смеялся, заглядывал в серые Степкины гляделки. — Хорошо. Вот вырастешь, узнаешь.

Ванюшка жался к отцу под руку.

— Папа, а мы с Степой будем коммунистами?

— И ты тоже?

Отец шершавил Ванюшкину голову.

— Будете. Вам сейчас сколько годов-то, ну?

— Мне двенадцать скоро, — отвечал Степка.

— А мне десятый пошел.

— Ну, вот. Когда вам будет побольше, тогда и в коммунисты. Степа поскорее, а тебе, Ваня, подольше.

И о коммунистах долго говорили ребята, когда укладывались вместе спать в сенцах. Им думалось, что в городе все время заседают коммунисты, такие все большие, в кожаных пиджаках и с громадными револьверами. Заседают, воюют со всякими бандитами, сажают в Чеку, расстреливают. Степка, вглядываясь в темноту широкооткрытыми глазами, развивал планы прижавшемуся теплому Ванюшке:

— Вырасту большой, — первое дело в Вечеку подамся. Я этой всякой банде, буржуям, кровь спущу! Револьвер буду носить во-какой, всех больше.

— А я?

— Ну, а ты будешь у меня Исполком. Это штука полегче, потому ты маленький еще.

— Я вырасту тоже с тебя, — робко говорил Ванька и затихал под неожиданный крик Степки:

— Много ты вырастешь, шишгарь! Не сбивай!

В этот раз отец приехал поздно ночью. Ребята живо вскочили с постели, выбежали на крыльцо. Фыркала лошадь. Отец — невидный в потемках— возился с чем-то и вполголоса говорил матери:

— Потише. Сведи лошадь… Утром уеду.

И прошел мимо ребят в избу, пробежав рукой по их головам.

— Спали бы…

И по тому, как суетилась мать, побледневшая, озирающаяся на занавешенные окна, и как необычно строго держался отец, ребята поняли, что случилось что-то.

Поздно пришли к отцу сельские коммунисты: Вася Тарарай — председатель — и черный, как жук, Митрофан Серов. Засиделись долго. Сидели, склонив головы над столом с затухшим самоваром, шептались о чем-то. Мать — вытянувшаяся— сидела у печки, сцепив туго на коленях руки.

Степка, свесившись с кровати, слушал, отталкивая мешающего Ваньку. Тот толкал в спину, шептал, готовый заплакать:

— Пусти, и я… Ну, пусти же, Степа.

Наконец Степка внял просьбам, уладил Ваньку рядом. Слушали, запирая в себе дух.

Отец срывающимся голосом, часто переходя в неслышный шопот, говорил:

— Опасность здоровая… Может все перевернуть. Банды идут ходом. Приготовиться нужно. Тут тоже могут…

Дальше ребята не разобрали. Гулко ударил голосом об стол Митрофан:

— Как ты говоришь?

— Мамонтов, — говорил отец. — Атаман деникинский. Прорвался. Нигде сдержать не могли. Неожиданно. Теперь всё на ноги подняли. Передают, казаки все громят, ни с чем не считаются.

Всколыхнула тишину мать. Шумно вздохнув, громко сказала:

— Доделались… Говорила я, добром не кончится. Эх!

Взметнулся отец:

— А, не хнычь ты! Не до тебя!

— Тебе, конечно, совсем не до меня… Закрутился… У тебя вон они, о них надо подумать.

Махнула головой в сторону прижукнувших ребят, замолчала готовая заплакать.

Опять бухнул Митрофан:

— Не об том, Матрена. Погоди, не сбивай…

Кричал петух в сенях, хлопая крыльями, завозились овцы где-то, а они все сидели. Степка, пересиливая сковывающую голову дрему, слушал, как отец говорил, стуча ребром ладони по столу. Ванька, уткнувшись в спину Степке, уже спал.

— Держите ухо востро. Дежурьте на почте. Чуть что, из городу вам знать дадут. Следите за всяким элементом. Бумаги всякие соберите в кучу, и ежели какая тревога, не оставляйте, с собой берите…

Дальше Степка не слыхал. Не совладев со сном, ткнулся в подушку.

Проснулись утром, отца уже не было. Мать ходила невыспавшаяся, с окружившимися бессонными глазами. Степка видал, как она в амбаре, ткнувшись головой к закрому, плакала, приподнимая костлявые плечи.

Для выяснения вопроса устроили в картофельной грядке совещание. Собрались: Митяха, Кутырь и Серега Пичок. Засели в грядке, где самая высокая ботва. Степка, обводя всех широко раскрытыми от выпиравшей тайны глазами, сделал доклад:

— Большевикам конец, ребята, приходит… К городу идет с огромадными войсками атаман казаков Мамонтов.

Ребята, затаив дыханье, слушали. Первый не выдержал Пичок. Шмыгнул курносым носом, спросил:

— Стрельба будет? Ух, здорово!

— Пушки будут бить… Во, как!

И Степа присунулся вплотную к кругу голов.

— Все громить будут. Сраженье предстоит— я те дам.

Митяха, махнув руками, перебил:

— Коммунистов вешать будут.

— Кто?

Степка презрительно оглядел замызганное лицо Митяхи. Тот, сбившись, замялся, а потом отвел глаза в сторону, процедил:

— У мужиков нагорело. Все говорят. А я што?

— Руки не выросли! — Степка поднялся на ноги. И не сдерживая больше тайны, обрушился на Митяху — Дюже их боятся, мужиков-то! У коммунистов небось сколько силы-то, револьверы. Вон, папа показывал бомбы. Трахнут одной, и от нашего села может только дым столбом. А то!

Ни до чего не договорились. Мать сбила. Крикнула с риги:

— Степка, Ванька! Где вас придушило!

Разошлись.

А вечером на выгоне играли в Мамонтова. Вооружились палками, деревянными лошадями, выстроились. Ванька лез вперед:

— Кто за Мамонтова?

— Уйди ты!

Степка путался: не знал, кого ему играть, — Мамонтова или большевика. Плохо, что большевикам отступать придется, а Мамонтова неловко, — отец коммунист, а он в эту банду полезет. Ломал голову. Ребята ждали, сдерживая нетерпеливых коней. Наконец решился.

— Ладно. Ты, Вань, будешь Мамонтов. Тебе нескоро в коммунисты, ты пока бандой побудешь. Ладно? А я — большевик, Вечека.

Ребята рассыпались по выгону, залегли за валами. До ночи шло сраженье. Кончили, когда заплакал Пичок, — щеку ему напырнули палкой в сраженьи. Напырнул ретивый большевик Степка, но ему не хотелось сознаваться. Обозлившись на ревущего Пичка, он ткнул его в бок:

— Какая с тобой игра! Тоже казак, орешь, как зарезанный.

Пичок сильней заплакал. За него вступились Митяха, Кутырь и другие ребята. Отделившись в сторону, начали ругаться.

— Коммунист — и лезешь! Конопатый. Вздуть тебя, тогда узнаешь, как лезть.

И натолкали зазевавшемуся Ваньке в загривок.

Долго ругались. И Степка шел домой до крайности расстроенный. Ванька шмыгал носом, поддерживая штаны.

— Суки, — ругался Степка. — Не я большевик, я б их всех к стенке за такие дела.

В эту ночь спали оба крепко.

От отца не было никаких известий. Приезжавшие из города мужики говорили, что в городе военное положение, суета и чего-то ждут. Мать все туже сжимала губы, часто плакала и ругала отца. Дед тоже кряхтел недовольно.

— Нехватало чего-то. Ввязал его родимец.

По селу пошли всякие слухи. Говорили, что всех коммунистов Мамонтов на кол сажает, а их семейных сжигает живыми. Степке с Ванькой делалось страшно от этих разговоров, а больше всего жалко было отца.

Один раз, проходя вечером мимо барского сада, слышали они разговор мужиков, сидевших на корточках у стены. Говорил Старостин Петруха:

— Мы с своими сами разделаемся. Духу не оставим. Вот еще Захар Уткин. Я ему за свою лошадь покажу.

Услыхав имя отца, Степка толкнул Ваньку, чтобы молчал, и оба залегли в высокой крапиве со стороны сада за стеной. Мужики гудели все враз. Потом опять Петруха:

— Надо подгадать, когда приедет. Сцапать его, да придержать до выяснения дела. Ежели Мамонтов пропрет дальше, ну, и прикончить.

Кто-то, сомневаясь, спрашивал:

— Ну-ка, хуже будет?

Петруха отрезал:

— Ни черта! Если этого атамана отгонют, выпустим, а до время пусть в подвале посидит…

Тут только ребята поняли, почему отец приехал

ночью и так скоро уехал.

Дома хотели сказать матери, да раздумали, — еще больше будет плакать. Степка по-другому думал: надо отца предупредить. А как? И долго шушукались с Ванькой на кровати, закрывшись с головами попонкой. Дельная мысль пришла прежде всего в голову Ваньке:

— Пойти в город.

— Не пустит мамка…

Степка отдувался носом. Вглядываясь в потемки, старался представить дорогу до города, где он был один раз с отцом. Все полем, полем, потом деревни и опять поле. Под конец железная дорога, там до города полчаса езды, уж соборные главы видать за полугорой.

Ванька шептал в ухо.

— А ежели они папу так сгробастают? А? Степа? Пойдем!

Степке понравилась решительность Ваньки, только он сомневался за него — не дойдет.

— Ты-то дойдешь?

— Ну, а как же? Какая даль, даже не подумаю! Я с мамой, помнишь, в Чернаву ходил, даже ни разу не отдыхал. Спроси у мамы…

— Ладно.

Степка думал.

Утром мать подняла ребят чем свет. Над рекой еще остался седой туман, и только верхушки рощи на горе чуть тронуло солнце. Дед возился у телеги, укладывая косу, грабли и пухлые охапки мокрых свясел. Собирались убирать овес. Мать вынесла кувшин с квасом, размещала в телеге и на ходу приказывала:

— Вы не отходите. Запирайтесь на засов. Смотрите, если что случится, обоим влетит, Степка, ты смотри не шалыгань.

Степка помогал в телеге, переглядывался с усевшимся на камне озябшим Ванькой, кивал головой.

— Ладно… Вот увидишь…

Дед тронул за вожжи и телега запылила по дороге в поле. Мать сидела посредине телеги и долго белелась ее новая чистая рубаха.

Степка проводил глазами телегу, почесался.

— Ну, Вань, как же?

Ванька, нахохлившись, глядел вверх, еле продирая заспанные глаза.

— Пошли?

Ванька затруднительно молчал. Потом заглянул в глаза.

— Может завтра, Степа, а?

— Опять ты дрефишь!

Степка цыкнул, отходя в сторону.

— С тобой разве можно что-нибудь…

И боясь, что Ванька на самом деле струсит, Степка решительно спросил:

— А ежели папа нынче соберется приехать, тогда как?

Ванька замигал глазами, поеживаясь плечами. Степка наседал:

— Вчера так говорил, нынче — по-другому. Я теперь тебе ничего говорить не буду. На кой ты мне, такой трус!

Ванька всегда боялся, что его назовут трусом. И теперь он живо вскочил на ноги, замахал руками.

— Трус? Разве я боюсь? Испугался, как же! Пойдем хоть сейчас, не испугаюсь.

— Пойдешь?

Степка обернулся.

— Пойду!

— Ладно.

Сборы были недолги. Отыскали сумку отцову с лямками, приладили к Степкиным плечам — подошла. Положили хлеба, луку, огурцов нарвали в грядах — и готово. Степка захватил горсть табаку у деда в ящике, бумаги и высекалку.

— Покурим дорогой для веселья.

Потом, выпроводив за задние ворота Ваньку, запер все двери и перелез через крышу сарая.

И озираясь по сторонам, пригнувшись, прошли огородом, чуть было не попались на глаза соседу Егорке, отбивавшему у риги косу, добрались до вала и припустились в гору на поле. Бежали что есть духу. Остановились только в лощинке за бугром. Сели, глубоко вздыхая.

— Вот это дали конец! Сердце смотри, как бьется. Смотри!

И Степка схватил руку Ваньки и приложил к левой стороне груди.

— Ого, прыгает! А у меня, Степа?

Потом оба смеялись. Ванька вспомнил Егора.

— Сидит, губы развесил, верно?

— Губошлеп! Ему в рот лошадь заедет и то не услышит.

Лежали на бугорке, глядели в небо. Солнце поднималось выше и выше, играло золотым кругом в росистых овсах. Где-то кричал кобчик.

— Ну, пойдем!

Степка встал. И взглянув напоследок на ветлы по канаве, на трубу своей избы, ребята быстро зашагали по дороге, вливающейся в бурый большак — на город.

В поле было безлюдно. По щетинистому жнивью плавала серо-знойная пыль. В придорожной траве, вымазанной дегтем прошедших телег, одиноко стрекотали кузнецы. В спину жгло горячее солнце.

Прошли уже три деревни. Еще у первой — скрылись из глаз, чуть видные за буграми верхушки рощи, колокольня своего села. Глянув на посерелое от пыли лицо Ваньки, на широко открытые блеклые глаза, обращенные назад, Степка понял, что Ванька боится идти дальше и хотел бы вернуться домой. И сам бы он не прочь повернуться спиной к безвестной дороге, да возникшая решимость во что бы то ни стало увидать отца и, пожалуй, боязнь перед матерью — сдерживала.

Подтряхивая повыше на спину оттянувшую плечи сумку, он размахивал шапкой, подбадривая Ваньку:

— Теперь, Вань, скоро. Осталось меньше, чем прошли. Гляди, вон гора с ветелкой. Видишь? Спустимся с ней, там и машина пойдет. Ты видал как она ходит?

Ванька жевал ссохшимися губами и кивал головой.

— А как она, Степа?

Степка рад тому, что Ванька забывает про дом. Растопырил руки, присел в коленях и раздул щеки:

— Пух-пух-пух! Колеса — трр-тр!.. Потом — ву-у-у! Здорово!

Деревни обходили мимо. Боялись злых собак и ребятишек. Пробирались задами, мимо валов, озираясь на видневшиеся крыши, точно в них были скрыты целые оравы драчливых ребятишек и кусачих собак.

Когда солнце стало почти над головой и с боков по пыли пошли коротенькие-коротенькие черные тени, спустились в балочку. Лощинка уходила, завиваясь и вправо и влево, разрезая поля. В самом низу, то там, до здесь, залегли мочежники, поросшие обтерханными ножами какой-то  будылястой травы. Трава под ногами мялась, и ноги уходили в прохладную землю по щиколотки.

Здесь решили отдохнуть. Отошли от дороги вниз по лощинке влево. Нашли кустик дикой яблони, нависшей над невысоким обрывом. Бока обрыва были желтые, кое-где выступали белые камни. А в самом низу монотонно тренькали капли воды. Стояла вода круглой лужицей, и в ней отразилось небо и голова свесившегося за обрыв Степки. Потянуло прохладной влагой.

Разлеглись под яблонькой, царапающейся корявыми ветками, пожевали хлеба, огурцов. Попили из лужицы прямо ртом, лежа пузом на влажной земле. Маленько попрыскались изо рта друг на друга, потом оба легли. Ныли ноги, стучало в каждом суставчике усталостью, в глазах плыл зной, пыль и нагоревшее бесцветное небо. Солнце словно замерло на одном месте, палило и палило поля, яблоньку и уставшие головы. По краям неба неудержимо текло, как поток речной, марево.

Степка закурил, пуская седой едкий дым через ноздри. Ванька лег на спину, жевал сухую травинку, спрашивал:

— Степа, а што-то там бежит и бежит, — а?

Тот кашлял от дыма и глотал горькую слюну.

— Энто? Жар плывет…

И разморенный отдыхом, едой, Степка захотел немножко пофантазировать.

— Это, — начал он, глядя в небо, — машина такая… бее бежит и бежит, без останову… А йу-скает ее лесник в нашем лесу. Знаешь — избенка там стоит. Захочет он, отвернет крантик, она и побежит…

Ванька слушает одним ухом еле-еле. Глаза замыкает сладкая дрема. Перебросившись еще несколькими словами, оба заснули.

Проснулся Степа — прохладно. Глядь, солнышко уж совсем почти на бугор село. Живо разбудил Ваньку, собрались, и торопливо, не оглядываясь, пошли по завилистому проселку к далекому городу.