Читаем За двумя зайцами онлайн бесплатно

Перевод А. Н. Островского.

(Написана по мотивам пьесы И. С. Нечуй-Левицкого «На Кожемяках»)

Прокоп Свиридович Серко — мещанин, владелец лавки.

Явдокия Пилиповна — его жена.

Проня — их дочь.

Секлита Пилиповна Лымариха — сестра жены Серко, торговка яблоками.

Галя — ее дочь.

Свирид Петрович Голохвостый — промотавшийся цирюльник.

Настя,

Наталка — подруги Прони; манерны.

Химка — прислуга у Серко.

Пидора — поденщица у Лымарихи.

Степан Глейтюк — служил в наймах у Лымарихи, теперь — слесарь.

Марта — бубличница,

Устя — башмачница — гости у Лымарихи.

Мерония — живет при монастыре.

Двое басов.

Иоська — ростовщик.

Квартальный, шарманщик, мещане и народ.

Глубокий яр. Слева под горой хорошенький домик Серко с садиком, за ним забор и еще чей-то сад и домик, справа гора, забор, а дальше овраг. Вдали на горах виден Киев. Вечер.

Прокоп Свиридович и Евдокия Пилиповна сидят на лавочке у дома.

Евдокия Пилиповна. Ишь, как сегодня вечерню рано отслужили, еще и солнышко не зашло! А все оттого, что новый дьячок славно вычитывает.

Прокоп Свиридович. Чем же славно?

Явдокия Пилиповна. Как чем? Громогласно: словами, что горохом, сыплет.

Прокоп Свиридович. Верно, верно! Как пустит язык, так он у него, что мельничное колесо, только — тррр!.. И мелет, и обдирает разом…

Явдокия Пилиповна. А твой старый мнет, мнет, бывало, язык, что баба шерсть.

Прокоп Свиридович. Разве можно равнять этого щелкуна со старым дьячком! Тот таки читает по-старинному, по-божественному, а этот…

Явдокия Пилиповна. Заступается за свой старый опорок, видно, что табачком потчует.

Прокоп Свиридович. Так что с того, что потчует!

Явдокия Пилиповна. А то, что и в церкви табаком балуешь, словно маленький…

Прокоп Свиридович. Лопочи, лопочи, а ты заступаешься за нового потому, что молодой.

Явдокия Пилиповна. Еще что выдумай!

Прокоп Свиридович. И выдумаю!

Явдокия Пилиповна. Вот уж не люблю, как ты начнешь выдумывать да говорить назло! (Отворачивается.)

Прокоп Свиридович. Ну, ну, не сердись, моя старенькая, это я пошутил!

Старуха, надувшись, молчит.

Не сердись же, моя седенькая!

Явдокия Пилиповна. Да будет тебе!

Прокоп Свиридович. Чего будет? Хвала богу, прожили век в добром ладу и согласии, дождались и своего ясного вечера… Да не зайдет солнце во гневе вашем…

Явдокия Пилиповна. Ладно, я уже на тебя не сержусь. Только не блажи.

Прокоп Свиридович. Нет, нет, не буду. А нам и правда жаловаться не на что: век прошел, горя не ведали, хоть облачка и набегали, от тучи господь уберег. Есть на старости и кусок хлеба, и угол.

Явдокия Пилиповна. Да ведь и поработали, рук не покладаючи.

Прокоп Свиридович. Так что ж! Кто радеет, тот и имеет! Непрестанно трудитеся, да не впадете в злосчастие. Лишь бы чужого хлеба не отнимать, да на чужом труде не наживаться!

Явдокия Пилиповна. Уж на нас, голубок, кажется, никто не может пожаловаться!

Прокоп Свиридович. А кто знает? Может, и нам зря перепала чужая копейка.

Явдокия Пилиповна. Как же без этого торговлю вести? Это уж пусть бог простит! Нам ведь надо было стараться: дочка росла единственная; на приданое-то нужно копить.

Прокоп Свиридович. Так-то оно так… И наградил нас господь дочкой разумницей.

Явдокия Пилиповна. И-и! Уж умны — прямо на весь Подол! Ну, да ведь и денег на нее не жалели: во что нам эта наука стала — страх! Сколько одной мадаме в пенцион переплачено!

Прокоп Свиридович. А за какой срок? Долго ли там пробыли?

Явдокия Пилиповна. Мало, что ль? Целых три месяца! Ты б уже хотел свое родное дите запереть в науку, чтоб мучилось до самой погибели.

Прокоп Свиридович. Я не о том; мне эти пенционы и не по душе вовсе, да коли деньги за год плочены, надо было за них хоть отсидеть.

Явдокия Пилиповна. Денег жалко, а дите так нет, что оно за три месяца исхудало да измаялось, хоть живым в гроб клади! Там мало того, что науками замучили, извели, так еще голодом морили! Дите не выдержало и домой подалось.

Прокоп Свиридович. Это ничего: дома откормились; одно только неладно…

Явдокия Пилиповна. Что еще? Уже снова блажить принимаешься?

Прокоп Свиридович. Да я молчу, а только этот пенцион…

Явдокия Пилиповна. Что пенцион?

Прокоп Свиридович. Вот он где у меня сидит! (Показывает на затылок.)

Явдокия Пилиповна. Опять?

Прокоп Свиридович (вздохнув). Да молчу!

Издалека слышна хоровая песня:

Явдокия Пилиповна. А славно поют! Я страх люблю мужское пение!

Прокоп Свиридович. Славно, славно! Завтра воскресенье, а они горланят.

Явдокия Пилиповна. А когда ж им и погулять, как не под праздник! За будни наработаются!

Прокоп Свиридович. Вот и расходились бы спать, а то и сами не спят, и другим не дают… (Зевает.)

Явдокия Пилиповна. Так ты иди себе спать, кто ж мешает?

Прокоп Свиридович. По мне, уж и пора бы лечь, да ведь Проню дожидаемся.

Явдокия Пилиповна. А правда, что это они так запоздали? Уже и ночь на дворе, ты бы пошел поискал их.

Прокоп Свиридович. Где же я их буду искать? Да их и кавалер проводит.

Явдокия Пилиповна. Проводить-то проводят… кавалеров за ними, что половы за зерном, а все-таки страшно.

Прокоп Свиридович. Не бойся — не маленькие. (Зевает во весь рот). О господи, помилуй мя, грешного раба твоего! (Снова зевает и крестит рот). Чего это я так зеваю?

Явдокия Пилиповна (тоже зевает). Ну вот, ты зеваешь, а я за тобой.

Прокоп Свиридович (снова зевает). Тьфу на тебя, сатана! Так зевнул, что чуть рот не разорвал.

Явдокия Пилиповна. Прикрывал бы ты рот, а то и глядеть нехорошо.

Прокоп Свиридович. А ты думаешь, мне хорошо глядеть, когда ты свою вершу разинешь?

Явдокия Пилиповна. Это с каких же пор у меня вместо рта верша?

Прокоп Свиридович. А разве не пришла еще пора?

Явдокия Пилиповна. Тьфу! Тьфу! (Рассердившись уходит).

Прокоп Свиридович (почесав затылок). Рассердилась моя старушка, разгневалась, надо идти мириться. (Тоже уходит через ворота в дом).

Мещане, мещанки и хор.

Хор (за сценой, но ближе).

Через сцену проходит несколько пар: девчата с парубками и одни девчата; последних догоняет Голохвостый, в цилиндре, пиджаке, перчатках. Полебезив, перебегает к другим.

Голохвостый. А хороши тут девчатки-мещаночки, доложу вам: чистое амбре! Думал, найду меж ними ту, что около Владимира видел — так нету, а она, сдается, с этого конца. Вот пипочка, просто — а-ах, да пере-ах! Одно слово — канахветка, только смокчи! Чуть ли я не влюбился даже в нее, честное слово: прямо из головы нейдет… Господи! Что ж это я? Не проворонил ли из-за нее главный предмет, Проню? Вот тебе и на! Побегу искать… (Быстро уходит оврагом направо).

Парубки (выходят на передний план, поют).

Издалека слышно, как другая группа поет ту же песню.

Первый бас. А у нас басы лучше… у них точно битые горшки!

Второй бас. Или как старые цыганские решета.

Все (смеются). И правда!

Парубок. А какой теперь хор самый лучший? Семинарский или братский?

Первый бас. Известно, братский.

Второй бас. А я говорю — семинарский.

Первый бас. Ан брешешь.

Второй бас. Ан не брешу. В семинарском хоре один Тарас как попрет верхами, так о-го-го! Либо Орест — как двинет октавой ур-р-р, аж горы дрожат.

Первый бас. А в братском Кирило чего-нибудь стоит?

Второй бас. Ну, что ж? Кирило — и обчелся.

Первый бас. Э-э!

Степан. А кто, по-вашему, господа, всех умнее в Киеве: семинарист, или академист, или университант?

Парубок. Голохвостый!

Степан (хохочет). Ну и отколол!

Первый бас. Попал пальцем в небо!

Кто-то. Нашел умника на помойке! Ха-ха!

Парубок. А кто ж разумнее его? Говорит по-ученому, что и не поймешь ничего!

Степан. У тебя, часом, все клепки дома?

Парубок. Чего ты прицепился?

Степан. Глядите, люди добрые, как по-свинячьи хрюкает, так и умнее всех, значит!

Другие. А что, на самом деле, смеяться? Голохвостый и верно не лыком шит, умный, образованный, совсем барин, и ходит, и говорит по-господски!

Степан. Овва! Не видела роскоши свинья, так и хлев за палаты показался!

Кто-то. Да будет вам черт знает из-за чего вздорить!

Степан. И то правда, тьфу!

Кто-то. От мещан отстал, а к панам не пристал.

Степан. А как же! Натянет узкие брючки, обует сапоги со скрипом, да еще на голову напялит шляпу, ну и пыжится, как лоскут кожи на огне! Какие были у отца деньги — промотал, а теперь что на нем, то и при нем.

Первый бас. Верно; батько его, бывало, на базаре брил, кровь пускал да банки ставил, вот и копейка водилась, а он, вишь, уже цирюльню по-модному…

Степан. Не знаю, стрижет ли других, а что себя обстриг — это так!

Первый бас. А уж до девчат лаком, кружит головы — беда!

Второй бас. Так через то же Степан на него и ярится.

Кто-то. Опасается, значит, чтоб не отбил дивчину.

Степан. Печенки я б ему отбил!

Другие. О! Он таковский!

Первый бас. А у тебя есть уже милая?

Степан. Что ты их слушаешь? Вздор несут!

Кто-то. Есть, есть…

Первый бас. А кто?

Парубок. Галя Лымаришина.

Первый бас. Красивая?

Парубок. Чудо, как хороша!

Степан. Ты гляди у меня, честь знай, а то язык и окоротить можно!

Парубок. Что ж я такого сказал? Вот напасть!

Другие. Тсс! Вон Голохвостый идет!

Те же и Голохвостый.

Кто-то. Здравствуйте, Свирид Петрович, а мы вас как раз вспоминали…

Голохвостый. А, добре-хорошо…

Степан (в сторону). Жаль, что не слышал!

Голохвостый (кое-кому подает руку, остальным кланяется свысока). Меня таки везде вспоминают: значит, моя персона в шике!

Степан (в сторону). Как свинья в луже!

Голохвостый (вынимает портсигар). Нет ли у кого иногда спички?

Парубок. Вот у меня есть. (Зажигает.) А мне, Свирид Петрович, можно одну взять?

Голохвостый. На! Может, угодно еще кому? Папиросы первый сорт!

Кто-то. Давайте, давайте! (Закуривает.) Ничего себе!

Голохвостый. Ничего! Понимаете вы, как свиньи в пельцинах! Это шик — не папиросы! Каждая стоить пять копеек; значит, примером: затянулся ты, а уже пяти копеек и нет.

Парубки. И дорогие же!

Степан (в сторону). Брешет гладко!

Кто-то. Вы таки швыряете силу денег!

Голохвостый. Чего мне денег жалеть? Главное дело — себе удовольствие! Может, у меня их перегорело иногда сколько тысячов, так зато ж вышел образованный, как первый дворянин!

Степан (тихо остальным). Такой дворянин, что только под тын!

Другие. И правда: надел жупан, так уж думает, что пан.

Голохвостый. Теперь, следственно, меня везде и всюду первым хвасоном принимают, а почему? Потому, что я умею, как соблюсти свой тип, по-благороднему говорить понимаю!

Степан (громко). А по-собачьи, господин, случаем не умеете?

Кое-кто смеется.

Голохвостый. Еще нет! Придется разве, что ли, от вас науку получить!

Степан. Вы таки моей науки дождетесь!

Голохвостый (свысока). Наведите себя сначала политурою!

Степан. Что с дурака взять!

Другие. Да будет вам!

Голохвостый. Невежество неумытое! Что тут с вами фиксатурничать? Еще увозишься в мужичестве!

Парубок. А скажите-ка, будьте добреньки, хоть что-нибудь по-хранцузскому!

Голохвостый. Да что вы можете понимать?

Парубок. А какое платье на вас, Свирид Петрович, — чудо! Верно, дорогое?

Голохвостый. Известно, не копеечное! Хвасонистой моды и загрянишного материала, да и шил, можно сказать, первый магазин. Вот вы думаете, что платье — лишь бы что, а платье — первое дело, потому что по платью всякого встречают.

Степан (к остальным). А по уму провожают!

Голохвостый (не обращая внимания). От возьмем, примером, бруки: трубою стоят как вылиты, чисто аглицький хвасон! А чего-нибудь не додай, и уже хвизиномии не имеют! Или вот жилетка, — сдается-кажется, пустяк, а хитрая штука: только чуть не угадай, и мода не та, уже и симпатии нету. Я уж не говорю про пиньжак, потому что пиньжак — это первая хворма: как только хвормы нету, так и никоторого шику! А от даже шляпа, на что уже шляпа, а как она, значит, при голове, так на тебе и парад!