Читаем За далью непогоды онлайн бесплатно

Никто не знает, почему река впадает в реку, а та в море, и никто не может изменить путь воды. Но русские пришли в тундру и на первой реке построили город. Они дали городу хорошее имя — Барахсан, что значит радость и счастье жизни, и сказали: а теперь сделаем здесь море!.. И старый охотник-нганасан Касенду Вантуляку смеялся над ними: как остановят реку, когда даже скалы Большого Порога не удержали ее?..

Касенду Вантуляку думал о мудрости предков. Они умели вложить в свои наставления и заветы такую силу, что из тьмы далеких веков слова их дошли ясными до нынешнего дня и такими же уйдут в завтра.

Пой хвалу тому ветру, который несет твой парус, — говорила одна из пословиц. И она хранила в себе мудрость многочисленного когда-то народа, истаявшего по дороге Времени и Истории, как тает по весне глубокий снег в тундре, — только рыхлые лоскуты его остаются в сумрачных складках гор. В памяти поколений стерлось имя изрекшего эту истину, которая и теперь поучала нганасана не столько противоборству, сколько наивной хитрости и долготерпенью жизни. Да ведь и как иначе?! Распростершийся под небом полуночи Край Льдов и Мрака редко милостив к человеку; горе тому — «ямалы, кумансей!»[1] — кто не признавал его извечного владычества!..

С мудрым покорством судьбе и настойчивостью, достойной удивления и похвалы, поучал Вантуляку юное племя древним законам рода, но чем дальше, тем больше речения предков становились не понятными им, и Вантуляку, избегая неясностей древнего слога, терпеливо втолковывал, что нганасан, прежде чем отправиться в путь, должен восславить и благословить дело, которое задумал исполнить, и путь, по которому должен идти.

От рода к роду непререкаемо соблюдался этот завет, однако похоже на то, что Касенду стал его последним хранителем, хотя были у Вантуляку и сыны, и внуки, и у внуков свои сыновья.

Народ Вантуляку, насчитывающий всего несколько сот человек, когда-то заселял бескрайнюю и безбрежную, как океан, Таймырскую тундру — от Енисея на западе до Хатанги на востоке. Многоводная Пясина, или Нямы — мать-река, кормила рыбой, тайга и тундра давали оленя — несущего жизнь, много пушного зверя и птицы. Но страшны и необоримы злоба и гнев многочисленных койка — идолов, насылавших на нганасан повальные болезни, голод и мор, бескормицу на оленей и лихие ненастья. За тысячу лет ненасытные койка погубили тысячу тысяч его соплеменников, кажется, уже и имя последнего нганасана должно было исчезнуть с земли, этой холодной и неприветливой их владычицы, но маленькие нганасаны оставляли и оставляли в тундре свое семя, готовые скорее погибнуть здесь, чем уйти в чужие, обжитые дали.

Еще дед старого Вантуляку говорил ему, словно считывая с листа книги великую тайну нганасанского рода, что черный закат ожидает Касенду на склоне жизни, — быть может, он, Касенду Вантуляку, будет последним из нганасан, которому никто не закроет глаза и не будет рядом сородича, чтобы тело его предать погребению. Вантуляку и верил, и не верил этому жуткому предсказанию, освященному заклинаньями древнего предка, но повальная чума год за годом без стрелы и пули выкашивала оленьи стада, редели чумы в стойбищах, и, видя это, помудревший от седин Касенду в конце концов смирился с суровым и непреложным, как закат солнца, предназначением своей судьбы. Если что и поддерживало силы слабеющего Касенду, так это одно только, что ему нельзя было умереть прежде других, и потому он жил: ведь еще кочевали, кочевали по тундре редкие нганасанские чумы, и он долго и терпеливо ждал полного людского безмолвия, какое бывает в черную ночь, когда устают дуть ветры севера и снежные тучи пластаются по горным хребтам…

Внешне спокойно, даже равнодушно встречал он смерть близких, и каждому уходящему в иной мир Вантуляку говорил при прощании: «Ждите, и мы придем». Но иногда нечеловеческая тоска охватывала его, он становился на лыжи и, взяв еще дедов лук и колчан с оперенными стрелами, ходил далеко от чума, в нехоженую тайгу, и странно было родичам его, что такой отважный и меткий охотник возвращался назад без добычи. Это было не так. Он выслеживал самого крупного и самого сильного оленя-дикаря — шагжоя — и горячую кровь его приносил в жертву всевидящим койка: примите дар терпящего Вантуляку, и да продлится в счастии род племени моего!.. Молчали всемогущие койка — боги не внемлют рабам, — и так же молча, без тени попрека, ждал Касенду их кары или их чуда.

И долго потом не хотел он верить, что чудо пришло от лёса советы — от русских, установивших советскую власть в Краю Льдов и Мрака. В самый голодный год, когда уже и сам Касенду прощался с родовым стойбищем, лёса советы привезли нганасанам сухой снег — белую муку, — и нганасаны стали варить похлебку и есть хлеб, и у них снова стали рождаться дети, только ноги у них, как заметил придирчивый Вантуляку, были шибко тонкие и длинные, но это, однако, ничего, рассудил он, быстро бегать будут. И ныне нганасаны слыли гордым и независимым народом, разве только некоторые из них были замкнуты и угрюмы, как в печальной древности от тяжелых дум, но это были все старики, такие же, как Касенду, еще не верившие в конец койка. Зато сам Касенду Вантуляку если не беззаботно, то, во всяком случае, легко принял новый порядок — закон лёса о старых его приятелях койка. Вантуляку не говорил, как молодые, что койка теперь совсем нет, однако, рассуждал он, видно, лёса советы сильней койка и те теперь служат им, как когда-то сам нганасан служил койка. Все это значило для Вантуляку, что на старых пепелищах вновь загорятся костры, поднимутся высокие дымы и будет много свадеб и веселых плясок.

Однако предания дедов-прадедов и теперь оставались законом возрожденного племени, и тот, кто следовал им, всегда возвращался с добычей. Касенду Вантуляку не раз говорил, что удачливому мало понимать след соболя или лисицы, надо знать заклинание, по которому соболь, даже плешивый и глупый, когда ты его выследил и скрадываешь, становится самым пышным, самым искристым, самым добрым, и это уже не тот соболь, а царь-соболь! Волшебные чары и слова восхваления дурманят зверя, и если ты, прежде чем покинуть чум или свой одинокий ночлег, шибко хорошо пел и камлал над жаром костра, царь-соболь сам придет к твоему силку или капкану, сам найдет твою приманку и меткую стрелу, если она есть у тебя в колчане.

Много сынов было у Касенду Вантуляку — пять еще жили, а у каждого из них тоже по пять сынов и по пять девок, и все уже стали теперь отцами и матерями, и дети у них, даже хворые, не мерли, как в старину, а, вылеченные фельдшерицей или белым доктором, становились похожими на молодых оленят — тугутов с такими же, навыкате, глазами и резвым поскоком еще тонких ног.

Касенду любил внуков. Он натаскивал их, как старая волчица волчат, приучал их к ружью и звериной тропе, но дети детей и их дети с малолетства лучше знали дорогу в школу, чем к стаду, и постигали иное, не понятное старику таинство маленьких черных значков на белой бумаге, а в охоте они полагались не столько на заклинания пращуров, сколько на пулю, обгоняющую ветер.

Да, с приходом в тундру лёса советы привычное течение жизни изменилось здесь.

И стало так, что вот уже много лет никто не называл Касенду его собственным именем — вся полночная тундра знала его как Константина Вантуляку, и старик, поохав и поворчав, смирился. Он привык к русскому имени, хотя про себя думал, что Касенду ничем не хуже лёса Константина. Он долго думал и однажды понял, что новое имя — это совсем как новый человек. Если есть Константин, значит, нет уже Касенду, — и так наивное сознание освобождало Константина от священного завета предков последнему покинуть землю, и старик, уставший от жизни, в любой день без печали на сердце мог закрыть глаза, повидавшие много горя. Правда, Вантуляку не торопился делать это. Хотелось ему, чтобы Константин пожил чуть побольше Касенду. А с годами старик уже стал и гордиться вторым именем, — ведь когда сидишь на нарте и под вой вьюжного ветра задумчиво и бесконечно повторяешь на разные лады: «Кон-стян-тин Ван-ту-ля-ку, Ван-ту-ля-ку Кон-стян-тин, Кон-стян-тин Ван-ту-ля-ку…» — похоже, что это звончатый бубен с колокольцами вызванивает напутную песню, которую скоро подхватила и от мала до стара напевала вся заполярная тундра. Зависть и злоба точили только одного человека — дряхлого Спиридона-шамана, — но этот плешивый черт давно спился, забыл камлать, забыл память, и даже пучеглазые тугуты смеялись над ним под отцовские затрещины…

У старого Касенду — Константина Вантуляку давно уже так повелось, что рождение нового дня он встречал спокойной мыслью о мире, о необъятной шири земли или тайне небесных светил, и потом, если руки его и глаза были заняты привычной работой, если умный вачажный — передовой олень — тянул упряжку верной тропой, если собаки были послушны голосу каюра и острому приколу[2], если зыбкая, как перо гуся на воде, долбленка ходко неслась по стремнине, Константин Вантуляку мог позволить себе задуматься, и тогда тропа его дум будто бы шла вслед за утренней мыслью, шла так же неотступно, как берега следуют за ручьем и отступают лишь у самого моря, не в силах объять его, необъятное, как само небо.

Он часто удивлялся: откуда берутся мысли?! Но ответ так и оставался загадкой; знал лишь старый Вантуляку, что темная ночь и в ночи сон его похожи на замшелую кочку, под которой скапливаются и вытекают потом неспешные ручейки дум. Оттого-то, считал Константин, чтоб не застаивались и не портились они в голове, где бы ни спал человек, он кладет под щеку руку, сует под голову скатанную валиком оленью шкуру… И, пожалуй, была своя мудрость в этом наивном уподоблении мыслей утекающей воде, ибо точно знал Константин, что вчерашнюю думу так же невозможно поймать, как рыбу, выскользнувшую из рук в глубину омута.

Да, он много пожил на этой земле, хотя и сам не ведал точно: сколько же лет?! Да и чем измеряются земные годы?.. Наступившая старость и сама жизнь казались Константину Вантуляку затянувшейся поездкой по тундре, над которой много-много раз он встречал и провожал солнце. Сколько? А это — как ехать. Если на паршивых собаках, отощавших от голода, то, однако, десять кёс[3] наберется полных, а на резвых да сильных — и восемь кёс хватит… Из пяти его сыновей меньший сын без двух раз уже четыре по десять встречал молодое солнце. Вот как много! А когда была последняя перепись населения, Константину Вантуляку записали девяносто лет, но он помнил больше солнц, и это радовало его, как маленькая хитрость, которую он утаил от бумаги.

…Вантуляку думал об этом сидя на корточках у затухающего костра, подкладывая сухой валежник, чтобы вскипятить чай. Когда огонь хорошо разгорится и чай будет готов, Константин будет хорошо думать, много думать о речке, по которой ему плыть, вспомнит ее ласковые имена, пропоет ей древний гимн славы и тогда только столкнет с берега свою легонькую лодку-ветку.

Он был сейчас далеко от Большого Порога, в верховьях Анивы, но так же далеко был от Константина его дом, его родное стойбище на Вачуг-озере, или на Верхнем, как называют его лёса. И это русское название Константин считал неверным, неправильным, оно вносило некий беспорядок в привычную жизнь тундры, и он хотел это сказать лёса начальнику в Барахсане. Ведь они (начальник был для него сразу большое количество людей, много-много лёса) должны знать, что и за Вачуг-озером есть реки и есть озера, правда, не такие большие, но все равно Вачуг нельзя называть Верхним. По-русски его лучше назвать Оленьим, ибо шло то имя от стойбища Ва́чуга, где всегда останавливаются на привал ездовые олени.

Пламя разгоралось быстро, и чайник, поставленный прямо на угли, уже начал недовольно побулькивать и сипеть, а старик раззадоривал его разговорами и хитростью, не забывая подкладывать с боков ветки сушняка.

— Однако, и ты, земной шар, — говорил он чайнику, — шибко старый. Твоя шкура чернее моей. Ты, однако, думаешь, что много умней меня, и когда тебя жгут угли, маленько злишься. Но ты умный только один раз — когда совсем разозлишься, шибко, как наш Спиридон, и тогда бросишь со мной говорку держать. И Константин бросит свою говорку. Ты умный, станешь плеваться кипятком. Тогда, друг, так и быть, я выпью из тебя всю воду, и ты согреешь мои кости, и я скажу: ты добрый и умный. Константин возьмет тебя с собой, сядет в ветку и шибко-шибко пойдет в гости к лёса, на Большой Порог… У лёса там Барахсан, — это кто сказал «барахсан»? Однако, это я, Вантуляку, сказал: барахсан!..

Пергаментное лицо старика просияло, когда он увидел, что чайник прислушивается к его уговорам и, пошипев паром, вдруг забулькал сердито и торопливо, и даже крышка его съехала набекрень. Угли дымились от выплескиваемой воды.

Константин схватился за раскаленную дужку, но старческие пальцы не почувствовали тепла железа, — он снял чайник с костра и поставил рядом с сумкой, где лежали у него сахар, соль и остальные припасы. Давно, вспомнилось Вантуляку, с тех пор, как в его родном стойбище на Вачуг-озере впервые появились красный чум и девка-красночумка, называет он чайник земным шаром. И было с чего назвать так.

Хорошая лёса баба привезла красный чум. Только Спиридон шипел на нее, как злой чайник, пугал и стращал народ: от бабы мор пойдет, копытка свалит оленей, а хитрые койка нашлют коча[4]. Но лёса баба знала, как выгнать коча, а Спиридон не знал, и ее слушали люди. Звали лёса красавицу Малей Казанорой. Она рассказывала им, что такое лёса советы и кто такой Ленин. Говорила, что на земле много-много людей и они братья и что их моу — земля — вовсе не тот огромный зверь, покрытый шерстью тайги и тундры, как думают нганасаны, а круглый шар в воздухе, и он крутится без остановки, как игрушка юла, волчок. Маля говорила, а нганасан шибко смеялся. И как поверить?! Если б крутилась земля, олень на ногах не стоял бы, нганасан на ногах не стоял бы, у Мали Казаноры юбка б тогда задралась… Да что Казанора — вытекли бы реки, озера стали бы пустыми, а чумы и олени попадали бы с земли, как падает камень, кинутый в пропасть. Много ямалы-кумансей, много горя было бы тогда у нганасан… Однако, решили себе нганасаны, так шибко Казанора еще не смеялась над ними…