Читаем За чертой времени онлайн бесплатно
Владимир Иванович Мальцев – За чертой времени
Автор — участник Великой Отечественной войны, бывший командир стрелкового взвода, и потому главными героями его романа стали солдаты-пехотинцы. Характеры восемнадцатилетнего паренька младшего лейтенанта Вилова, старого солдата сибирского охотника Лосева, комбата Денщикова и других проявляются в острых драматических ситуациях фронтовой жизни четвертого года войны.
На рассвете немецкая разведка выкрала красноармейца из взвода младшего лейтенанта Вилова. Когда соседние посты, услышав предсмертное сдавленное «а-а-а-а!», открыли стрельбу, — было поздно: лазутчики исчезли в молочном тумане нейтральной полосы.
…Торопливые пулеметные очереди, злой автоматный треск и почти сразу же шелестящий свист вражеских мин, их разрывы подняли на ноги Вилова, который чутко дремал в «лисьей норе» третьего отделения. Он махом откинул от себя шинель, служившую одеялом, застоявшимся голосом прохрипел: «В ружье!» и бросился к выходу. Землянка встрепенулась — завозилась, зашуршала сухой травой, на которой солдаты спали, зазвякала оружием, раздались чертыханье, ругань, и из нее, теснясь в проходе и натыкаясь на передних, стали выскакивать красноармейцы.
Оказавшись в траншее, младший лейтенант завертел головой: что? где? Он уже понял: случилось чепе, что оно свалилось не на чью-либо, а на его голову, и что виноват один он, и никто больше. Посты его взвода были в самой низине, всего ближе к немцам, и он, бороздя плечами о стенки хода сообщения, бросился туда. В отсветах минных разрывов, ракет на его лице выделялись острые скулы да сросшиеся на переносице широкие черные брови.
На повороте, заметив бегущую навстречу тень, Вилов выстрелил из пистолета вверх.
— Я это, я — Яцук! Вон туда потащили! Я приметил…
— Показывай! Вперед!.. Живо!
Яцук растерянно переминался с ноги на ногу, не понимая, зачем это ему приказывают возвращаться «туда».
— А ну, с дороги!
Стараясь вмяться в земляную стену, чтобы пропустить взводного, Яцук ёкнул, когда Вилов своей квадратной спиной надавил на его куриную грудь.
Добежав до окопа пулеметчика, строчившего в туман, младший лейтенант махом выкинулся из траншеи, оглянулся на подоспевших солдат, махнул рукой:
— Давай сюда!.. Эй, «максим», в случае чего… бей!
Ковш Большой Медведицы опустился вниз — ночь шла на убыль, и Вилов быстро угадал темные полосы в высокой росистой траве. Одна полоса была шире и ровнее других — пулеметчика, видать, тащили на плащ-палатке волоком. Вилов, не пригибаясь, побежал по следу. Он действовал, как учил его отец — старый охотник, когда они выслеживали волков. Хитрый вожак, чуя погоню, не поведет к месту пира по прямой… Примятые полосы травы со сбитой росой повернули влево, но в той стороне ровная лощина, а кустарник — впереди, за ним — овражек. Вилов решал секунду — и устремился к черневшей стенке кустов. Он сразу промок до пояса. Не оглядывался назад: слышал хлестание травы по ногам, пыхтение солдат, которых вел Гогия. Перед первыми акациями Вилов присел и дал рукой знать отделению, чтоб замерло.
Преследование распалило его, он вошел в охотничий азарт, забыв, что здесь фронт, а не тайга, опытные враги, а не дикие звери.
Сзади, на нашей передовой, и впереди, на немецкой, — рвались мины, били пулеметы, однако в какой-то момент он уловил звуки из-за кустов и правее.
— Там… — прошептал он и кинулся в акации.
Но только проскочил кусты, как с противоположного берега овражка трассирующими ударил автомат, указывая цель. Немецкие дежурные пулеметчики не заставили себя ждать. Пули срезали ветки, зачавкали в траве. В ответ заработал «максим» Карпова.
Вилов выпустил за овражек несколько коротких очередей, автоматами и винтовками его поддержало рассредоточенное отделение. Взводный хотел было броситься через овраг, но остался лежать — тяжелая рука Гогии сдавила ногу:
— Куда? На мины? Отходи, командир. Раненые.
На обратном пути один из раненых умер, другого передали санинструктору младшему сержанту Вере Самойленковой.
Посмотреть на убитого сбежалось несколько солдат. В серой мгле траншеи лицо его выделялось белым пятном. Кто-то принес шинель мертвого, и старший сержант Гогия, приняв ее, полой промокнул пузырьки розовой пены в уголках рта покойного и укрыл его.
Вилова лихорадило. Прощаясь с погибшим, он снял фуражку, тут же надел ее и, сутулясь, тихо зашагал по ходу сообщения к землянке командира роты — докладывать о чрезвычайном происшествии во взводе. Он вспомнил этого солдата по фамилии Сигов. Позавчера, когда рота мылась в камышовой бане, Сигов просил у Гриценко «еще хоть ковш кипятку», но старшина был неумолим:
— А другому не достанется? Ну и что, что ты намылился? Два ковша горячей воды на нос положено — для волосяного покрова. Ни грамма больше! Отходи!
И нательное белье Сигову было велико.
— Замени! — Протягивает сверток Сигов. — А, старшина? Будь человеком…
— Всем один размер. Обрежешь рукава и штанины — делов на пять минут. Следующий!
Рассвело. В своей «лисьей норе» Вилов уже с час застыло сидел, опершись руками на колени, и глядел в одну точку. Заслышав шаги, вздрогнул. Нет, это был не связной комбата. Влез Гриценко с бачком кукурузной каши.
— Опять мамалыга, — робко проворчал кто-то.
— Сам ее ешь…
Погалдели для виду, и снова стало тихо. Старшина знал о чепе, молча разбросал по котелкам содержимое бачка, положил полторы буханки и, кивнув: «Бывайте», — исчез в проходе. Гогия принялся делить хлеб. Примерился финкой, отрезал ломоть взводному. Подумал и остальное разложил не на семь, как выдал старшина, а на пять частей: двое выбывших сегодня с утра еще были на довольствии. К трем порциям прибавил довески, сказал:
— Отвернись, Лосев. Говори. Кому?
— Мне.
— Кому?
— Чайковскому.
— Кому?..
Младший лейтенант не притронулся к своему котелку. Только вчера перешли в первую линию окопов, сменив третью роту, и вот — на тебе: немцы взяли «языка». В первую же ночь. Теперь что — трибунал?
Восемнадцать дней назад, ночью, эшелон со скороспелыми младшими лейтенантами — выпускниками пулеметно-минометного училища, а их в «телячьих» вагонах было девять рот, — тихо подкатывал к станции Бендеры. Скороспелые младшие лейтенанты, во всем с иголочки, хрустящем, со скрипом, были коренные сибиряки, большинство из-под Яблонового хребта, с Витима и Каренги-реки. Чалдоны, как их звали у себя дома, были из тех самых краев, где гольцы да увалы, тайга на сотни верст кругом, эвенки со своими чумами и оленями, зимовья, известные только охотникам, пушные фактории. Из тех краев, где любят густой тягучий чай и пьют его из оловянных кружек прямо с огня, едят, круто посолив, почки только что убитой косули или сохатого, носят за голенищами ножи. Они увидели паровоз только на станции Нерчинск, куда пришли за сотни верст пешком в унтах, с «сидорами» за плечами из таежных селений в студеный даже по забайкальской мерке январь 1943 года.
Народец был подходящий, но уж больно зеленый для офицерских должностей на войне и не шибко грамотный — семь, восемь классов. Всем почти по восемнадцать минуло, другим подходило к этому. Редко-редко мелькнет «старина» лет сорока или тридцати с хвостиком, но таких все одно окликают: «Келься! Гошка! Ванькя!» А так младшие лейтенанты сплошь на одно лицо — с широко поставленными обветренными скулами, не румяные, но и не истощенные. Одеты одинаково: гимнастерки с белыми, у некоторых даже из пластмассы, подворотничками, кирзовые сапоги и фуражки, с форсом колотила о левую ягодицу полевая брезентовая сумка.
Офицеры на станциях горохом высыпали из эшелона на пути и на перрон, кишели возле вагонов, жадными глазами набрасывались на невиданное, непривычное, неузнанное, непонятное. После Москвы эшелон покатился по местам, где прошли бои, и по обеим сторонам чугунки задвигались разбитые вокзалы, пустые глазницы горелых домов, одиноко торчащие, как указующие персты, печные трубы, залитые ржавой водой воронки от бомб и снарядов. Здесь побывал враг. Нищих поприбавилось. Безрукие, с обрубками обеих ног на самодельных тележках, слепые с детьми-поводырями, которые тоненькими голосами выводили одно и то же: «Земля стонала от снарядов, матросы шли в последний бой…» и про молодого лейтенанта, упавшего с пробитой головой. Цепкими глазами они стерегли офицерские вещмешки. Приутихшие новенькие лейтенанты хмурились, размышляя каждый о своем, пытаясь хоть чуточку проникнуть в свое неизвестное будущее. И развязывали «сидоры». И клали на протянутые ладони свои сухие пайки.
В тесном вагоне, который катил навстречу неизвестности, Матвей Вилов — одна человеческая песчинка, — как и все, был обременен своими мыслями и заботами. Он уже больше года находился в тисках военных законов, суровых и беспощадных. Ему, словно старику, было ясно самое главное, самое важное в его жизни — привезти матери орден. С войны — настоящий, из дальних далей, с чужой, закордонной земли. Он, конечно, читал, что война без смертей не бывает. Только он, Матвей, тут ни при чем, потому что ему скоро, в августе вот этого 1944 года, будет девятнадцать, в такие годы он уже младший лейтенант, и у него есть мать, четыре сестренки лесенкой до десяти лет, младший брат — хозяин дома в свои четырнадцать, и он, Матвей, не может допустить, чтобы они остались без него: хватит им лиха и так, без отца, который умер при шестерых детях. Смерть для него, Матвея, — это дико, несправедливо, невозможно и глупо: в самом начале жизни, какую он задумал, это противоестественно.
И в эту ночь, перед Бендерами, Матвей спал урывками. Ему приснилась женщина. Она словно поднялась из-за увалов на востоке и закрыла собой полнеба. Обвитые сетью набрякших от работы жил, руки женщины были обращены вперед: так преподносят хлеб-соль или призывают к защите. Он проснулся. Где он ее видел? Да! На станции Зима, когда бежал за кипятком и оглянулся. Пожилая женщина, нахмурив брови, смотрела на него с трехметрового плаката «Родина-мать зовет!». У ее ног было множество обгорелых печных труб, целые ряды, и штыки, штыки нескончаемых колонн ополченцев. Матвей вспомнил ее лицо и узнал глаза матери, лоб, седеющие пряди темно-русых волос, выбившихся из-под шали, плотно сжатые губы, родинку возле уха. Взгляд матери был направлен прямо в душу — сухой, горячий взгляд…
— Смотри! — Кто-то дотронулся до его плеча.
Состав замер в поле.
…Клинки прожекторов. Они пронизывают редкие тучки, скрещиваются, образуя огненные ножницы, их лучи, как огромные светящиеся стрелки, мечутся вперехлест. По ту сторону облаков и ниже их кучно вспыхивают и гаснут ослепительные искры — разрывы зениток. То вплотную к прожекторным лучам, то пересекая их, тянутся вверх пунктиры трассирующих пуль. Нет-нет да и распорет небо снаряд-указатель. А на земле короткие, но частые зарницы залпов батареи, расположенных вокруг городка точно по кромке огромной тарелки.
В огрызающиеся раскаты зенитных батарей вплетаются колотушки крупнокалиберных пулеметов. Время от времени этот спешный перебор заглушают тяжелые удары, содрогающие землю, и ноющий, переливчатый гул невидимых бомбардировщиков. Вздохи-разрывы идут глухо, пачками, с выплеском пламени на железнодорожной станции. Похоже, под нудный комариный гул, усиленный до звона, кто-то со страшной силой ударяет чудовищным молотом по гигантскому котлу, перевернутому вверх дном.
В глазах Матвея было одно — удивление. Удивление огненным фейерверком, искрометной игрой света и темени, грохотанием. От грозной красоты у него замирало сердце, и он ощутил, как в него входит сквозной холодок неминучей опасности, еще не понятой до конца, но такой обжигающе-притягательной, и заполняет его каждую клетку.
Заоблачный гул стал слабеть, и в это время над станцией, недалеко от которой притаился эшелон с младшими лейтенантами, зажглись осветительные ракеты, подвешенные на парашютах. Сразу же по железнодорожному узлу забухал молот, сопровождаемый подскоками молоточка по наковальне и завыванием срывающихся с неба бомб.
— Говорят, каждую ночь громит станцию, раскидывает рельсы, а к утру все в аккурат работает. — Это Матвей услышал, когда уж лежал со всеми вместе на траве.
— Фронт-то рядом.
— Узнал, что мы подъехали, — вот и мечет икру с перепугу, — сказал Матвей, имея в виду немца.
— Не тебя ли напугался? — спросил Ким Иконычев.
— Я не в бабки играть приехал.
Ким Иконычев был однокашником Матвея, вместе кончили восьмилетку в Чаруе, в армию были призваны в один день, и в казарме пулеметно-минометной роты курсантов их постели были рядом на ярусе нар, около круглой вертикальной печки, обитой жестью. И их винтовки в пирамиде стояли рядом. В вагоне друзья подолгу вспоминали дом, шаньги с молотой черемухой и бояркой, что пекли их матери. А когда эшелон приблизился к фронту, и в воздухе запахло порохом, Ким сказал Матвею:
— Давай, паря, проситься в одну роту? А в бою глядеть в оба: попаду в переплет — выручай, а я тебя. Идет?
— Идет! — согласился Матвей. И, благодарный Киму за верность, похлопал друга по мосластому плечу, заглянул в словно выцветшие бледно-синие глаза и повторил: — Идет!
Ким был русый, невысок, тонок в талии по-осиному, жилист, с маленькой головой, мелкими чертами лица, на нем сердито выделялся куличий нос, который он частенько придирчиво рассматривал в круглое девичье зеркальце, щупал и словно поправлял.
Наблюдая ночной налет на железнодорожную станцию Бендеры, оба, видимо, поняли всю значимость уговора держаться вместе и повеселели.
Им везло. Обоих направили в 41-ю ударную армию. И попали они — счастливый случай! — в одну роту.
