Читаем За белым кречетом онлайн бесплатно

«...Они отличаются значительной величиной, большой силой, способностью необыкновенно скоро пролетать огромные пространства, а при нападении низвергаться с высоты так быстро, что глаз не в состоянии различить их фигуры».

Так писал о кречетах — «благороднейших членах семейства благородных соколов, живущих в самых северных странах земного шара», известный зоолог, автор «Жизни животных» Альфред Брем.

«По характеру своему они принадлежат к самым страшным хищникам,— добавлял он далее,— но человек прощает вред, причиняемый ими, ради того удивления, которое внушает ему вся жизнь этих птиц. Сила, ловкость, отвага, жажда охоты, благородный вид, почти, можно сказать, благородство мыслей — вот постоянные свойства их, очевидные для каждого...»

Вряд ли мог представить себе этот влюбленный в мир животных ученый, что наступит время, когда кречетов, как, впрочем, и других хищных птиц, объявленных врагами человека, начнут истреблять, перьями набивать перины и подушки, а за пару лапок выдавать вознаграждение. И продлится это не одно десятилетие.

Кречет относится к породе так называемых ловчих птиц. С давних пор служил этот сокол людям верой и правдой. Обученный, он, по всей вероятности, помогал добывать пищу простолюдинам, а позже охотиться с ним полюбила знать: ханы, шейхи, могучие полководцы-императоры, великие князья, цари. Больших денег он тогда стоил и был лучшим подарком. Россия относилась к тем немногим странам, откуда получали эту птицу. Еще Марко Поло писал: «Россия — страна большая, до самого моря-океана; и на этом море у них несколько островов, где водятся соколы-пилигримы и кречеты». И самым дорогим считался являвшийся большой редкостью белый кречет. Красный, как его тогда называли.

Веками уходили на далекий Север помытчики — ловцы птиц, как о большом самородке тая мечту отыскать гнездо кречетов белых.

На санях, зимой птиц везли в столицу, на двор к государю. Не дай бог поранить, поломать перо птице. Целый штат сокольников занимался их держанием да обучением, подготовкой птиц к охоте. Как невест, обряжали лучших кречетов в золото, драгоценные каменья. Во все времена существования на Руси «красной птичьей потехи» наиглавнейшими на этом богато обставленном охотничьем представлении были белые кречеты. «...Посылаем к тебе кречетника нашего Гартингера с просьбой позволить ему,— сохранилось письмо короля Римского Максимилиана к Ивану III,— привезти из ваших стран несколько белых кречетов». Птицы рассылались в Турцию и в Англию, во многие страны Востока, всюду оставаясь желанными, покоряя знатоков осанкой, горделивым взглядом.

Но вошли в моду ружья, и звезда ловчих птиц закатилась. Началось их нещадное истребление, продолжавшееся почти до середины нашего столетия. Пока человечество на горьком опыте не убедилось, что в природе все взаимосвязано и хищники есть важное звено в жизненном круговороте.

Ныне кречеты взяты под охрану. Эти редкие птицы занесены на страницы «Красной книги» как вид, которому угрожает исчезновение. Кречета не увидишь в зоопарке, не каждый орнитолог может похвастать, что встречал эту птицу в природе. Я решил отыскать гнездо белого кречета, чтобы сделать его фотографический портрет, показать птицу людям. О том, как это удалось, скольких лет и трудов мне стоило, и рассказывается в представляемых читателю главах.

Облака вползли в ущелье, срезав вершины гор и придавив заснеженную озерную гладь как потолком. Темный лес мрачно щетинился по склонам, и порой казалось, что мы ползем по дну огромных размеров туннеля, где наш снегоход с санями можно сравнить разве что со сверчком. Однако задиристым ревом «сверчок» этот мог бы поспорить хоть с самолетом, начинающим разгон. Оглашая неимоверным грохотом округу, он, должно быть, заставлял вздрагивать и подниматься со своих лежанок затаившихся по лесам росомах и волков.

За рулем снегохода восседал Куксов, бывалый охотовед. Я расположился на санях, имея возможность постоянно видеть его согбенную спину в овчинном тулупе с наискось закрепленным карабином. От рукава его тулупа ко мне тянулся крепкий шнур, чтобы в случае необходимости, дернув за него, я смог дать сигнал остановиться.

Пейзаж был однообразен. Километры пути отсчитывались по отмелям горных ручьев, вливавшихся в озеро с ритмичной последовательностью телеграфных столбов. Временами начинал сыпать снег, и тогда видимость сокращалась. Пропадали берега, и снегоход мчался, будто в белом невесомом облаке.

Я поплотнее запахнулся в шубу. Впереди было как минимум два с лишним часа пути. За это время, сидя без движения, можно было промерзнуть до костей, и я только теперь со всей отчетливостью это понял. И пожалел, что поддался уговору Куксова отправляться в дорогу не медля. Ведь по местному времени была глухая ночь. Конечно, нужно было как следует выспаться, а днем, глядишь, и дорога показалась бы легче.

Вечно у меня так, ругнул я себя. Сначала сделаю, потом подумаю. Вот и на Аян-озеро, затерявшееся в центре плато Путорана, я собрался в одну минуту, оставил дома недоделанными многие дела. Стоило мне позвонить, узнать, что охотоведы собираются на Аян, как я позабыл обо всем. На третий день был уже в Норильске.

А еще через неделю любовался трехметровой голубизной льда на этом озере.

Плато Путорана — горная страна, шатром поднявшаяся над однообразием невысоких возвышенностей Среднесибирского плоскогорья. Множество рек берег отсюда свое начало и растекается по всем направлениям. Но, покружив, все они в конце концов устремляются к Ледовитому океану. На пути в горах они создают немало озер особой вытянутой формы, за которые, должно быть, эвенки назвали этот край «страной озер с крутыми берегами».

Крутизна берегов многочисленных ущелий, прорезывающих плато в различных направлениях, суровость климата, обусловленного географической широтой и довольно значительным для Заполярья высокогорьем, вынудили обойти Путорану стороной казаков-землепроходцев и исследователей Севера более поздних времен.

Лишь где-то в середине 50-х годов были составлены первые подробные карты этих мест, зачастили в Путорану различные научные экспедиции. Я заболел нетронутым, первозданным миром забытого плато после знакомства с охотоведами промысловой лаборатории Научно-исследовательского института сельского хозяйства Крайнего Севера, что в Норильске.

Знакомство с ними состоялось на речке Бикаде, неподалеку от озера Таймыр, где поселились привезенные к нам из Америки и Канады овцебыки. Затем я был приглашен участвовать в подсчете стад диких оленей, к лету собирающихся в зеленые тундры между реками Пясина и Пур. В то время шло обсуждение, каким быть заповеднику на Таймырском полуострове. Проектировщики из Главохоты предлагали создать его у озера Таймыр. Норильские же охотоведы предлагали свой вариант: заповедник, состоящий из нескольких участков. И очень настаивали, чтобы одним из них стало плато Путорана. Побывавший на Аяне одним из первых Борис Михайлович Павлов, руководитель отдела промысловой биологии, называл эти места не иначе как «затерянным миром». Много на Севере повидавший, он был поражен природой Путораны, девственной и дикой. Он сразу же отыскал там пастбища таинственных толсторогов — снежных баранов, гнездовья редчайших орланов-белохвостов. Оленей, волков, росомах было здесь столько, что в первые дни жизни в горах Павлову казалось, будто здесь можно встретить и существо, еще неведомое или считавшееся давно вымершим.

Но больше всего меня взволновало, что в ущельях плато Путорана охотоведы встречали белых птиц, по всей вероятности, белых кречетов. Павлов и ущелье, где, по его соображениям, соколы эти могли гнездиться, назвал Хонна-Макит. Километрах в пятнадцати к северу от озера Аян. Посмотреть на самых крупных соколов, ставших теперь большой редкостью, мне давно хотелось, и я упросил охотоведов в следующий заезд на плато Путорана взять меня с собой.

Кречет считается птицей северной, и мне, фотографировавшему в Арктике сов и белых медведей, крохотных пуночек и неповоротливых многопудовых моржей, песцов, тюленей, оленей и белух, не раз бывавшему на многотысячных птичьих базарах, конечно, обидно было сознавать, что за долгие годы жизни в Арктике я так и не сумел встретиться с этой птицей.

В прежние времена кречеты высоко ценились среди любителей соколиной охоты. Иметь их, особенно белых, мечтали и государи. Мне же хотелось хотя бы посмотреть на эту птицу, и если уж очень повезет, так и сфотографировать. Подлила, как говорится, масла в огонь заметка, опубликованная в газете «За рубежом». В ней говорилось, что соколиная охота с небывалой силой возродилась в странах Ближнего Востока. Обогатившиеся на продаже нефти шейхи и эмиры, как в давние времена, всем соколам опять предпочитают белого кречета и готовы платить за него такие деньги, за которые можно купить два роскошнейших кадиллака. А тут еще вспомнилось, что долгие годы я был совершенно уверен, что держал эту птицу в руках...

Несколько лет назад на острове Преображения, что затерялся в море Лаптевых у восточного побережья Таймырского полуострова, я повстречал странного вида птицу, которую до тех пор ни разу не видел. На острове я жил несколько месяцев и считал, что всех его обитателей знаю чуть ли не в лицо.

Сизовато-бурая птица величиной с полярную сову укрылась от ветра на низменной части острова. Спрятавшись за бугорком, она наблюдала за морем, сидя ко мне спиной. Не раз во время прогулок по острову мне доводилось заставать врасплох сов, сидящих в такой же позе. Было смешно видеть, как, встряхнув спросонья головой, царица тундры в панике всплескивала крыльями, торопясь улететь. И тут я не удержался, решил подкрасться к птице, а в результате сам остолбенел от неожиданности. Это была не сова. Резко повернув ко мне голову, совсем не похожую на совиную, непропорционально маленькую, как мне показалось в тот момент, она издала испуганный, напоминающий воробьиное цвириканье вскрик, взмахнула крыльями и словно провалилась со скалы.

Озадаченный, я внимательно осмотрел место, где сидела незнакомка. Здесь валялись пух, перья. Должно быть, тут она теребила молодых птенцов чаек, таская из гнезд тех, что еще не могли летать. Это была хищница, и я решил ее проучить.

Мне подумалось, что если птица драла здесь птенцов, то еще вернется к этому месту. И я поставил на бугорке старый песцовый капкан, замаскировав его травой и перьями. Чтобы пружины не перебили лапы птицы, я обмотал их проволокой, бинтами. Защелкиваясь, они не сходились до конца, оставляя такой зазор, чтобы только удержать лапу. На мой взгляд, все было сделано правильно... Но прошел день, второй, неделя, а капкан оставался пустым. Птица на это место больше не возвращалась — то ли раскусила мою хитрость, то ли покинула остров, оказавшись здесь случайно. На десятый день я отчаялся и перестал наведываться в тот конец острова. Но спустя несколько дней, в такой же сильный северный ветер, как и в день знакомства, я обнаружил ее бьющуюся в капкане. Стало ясно: это постоянная обитательница острова, но сюда она прилетала за добычей лишь при таком направлении ветра.

Попав в капкан, птица сумела его приподнять вместе с приделанной к нему тяжелой палкой и перелететь с ним метров за тридцать. Подивившись силе птицы, я поторопился к ней, боясь, что она еще раз взлетит и погибнет в море. Но видимо, хищница потеряла силы и при моем приближении заметалась, а затем с распростертыми крыльями прижалась к земле и снизу взглянула на меня затравленным, полным ужаса взглядом. Злорадства моего как не бывало. Я быстро накрыл ее шубой, спеленал, освободил из капкана лапу. Лапа была сломана. Принеся птицу домой, я сделал шину, обвязал лапу бинтом, но срастить ее так и не удалось. Птица не желала сидеть спокойно, билась, склевывала бинт на шине...

Она совсем не походила на полярных сов, разумом напоминавших домашних кошек. Те быстро привыкали жить в доме, эта же птица все время дичилась, забивалась в угол. И ничего не хотела есть.

Я сделал ей клетку и поставил в овраге, в тундре. Носил туда яйца, мясо, целые тушки кайр. Незнакомка не трогала их. Шли дни, прошла неделя, я знал, что еще немного и птица пропадет, и сожалел о содеянном, понимая, что птица необычна.

Из двух десятков полярников, работавших на полярной станции, никто не мог сказать, что это за птица. В библиотечке нашелся небольшой определитель птиц, но без цветных иллюстраций. По описанию я пришел к выводу, что поймал кречета темной масти. Вроде бы все сходилось. Цвет оперения, величина, а главное — место обитания. Кречеты, как сообщалось в определителе, гнездятся большею частью на побережье Ледовитого океана, вблизи птичьих базаров. Так я и решил для себя, что поймал в капкан кречета, любимую птицу князя Олега и всех известных на Руси царей-сокольников.

Кляня себя за неразумную торопливость, я отпустил птицу. Решил за нее, что уж лучше пусть немного, но проживет на воле, в своей родной стихии, чем умрет в клетке.

Спустя несколько дней высоко в небе я увидел силуэт стремительно несшейся книзу птицы. Я успел заметить, как ниспадавшая со сложенными крыльями птица ударила натужно летящую кайру и вместе с нею провалилась вниз, пропав из виду за скалами острова. И я порадовался, подумав, что это моя «безногая» — не погибла и продолжает охотиться. Более я этой птицы не встречал. Начались холода, закружила вьюга, и весь птичий мир с острова откочевал.

Каково же мне было спустя несколько лет услышать от Саввы Михайловича Успенского, знатока животного мира Заполярья, что поймал я не кречета, а большого ястреба-тетеревятника. Определил он это по фотографии, которую я ему показал. Сроднившись за эти годы с мыслью, что держал кречета в руках, вначале я даже и слышать об этом не хотел. Как мог, убеждал я себя, тетеревятник, этот хищник лесов, жить на заполярном острове, где если и есть несколько березок, то все они не выше карандаша — карликовое!

— Действительно, удивительно, что она там оказалась,— не пожелав слушать моих доводов, поспешил закончить разговор Успенский,— но только птица, изображенная на вашем снимке, поверьте, разбойник-ястреб.