Читаем Взрыв онлайн бесплатно

Густой туман набухал над землей; мокрой пылью он клубился над аэродромом, над шаровидными подстриженными деревьями узкой аллеи. Под клубами тумана светились длинные строчки цветных огней вдоль бетонных полос, они тянулись до горизонта, до еле видных из вокзала аэропорта полосатых строений.

Вскоре туман опустился и вобрал в себя разбросанные по строгим линиям огни, полосатые строения и даже близкую к залу ожидания посадочную платформу и автобусы, которые сонно ползали от вокзала к самолетам. И уже не было ни земли, ни неба. Весь мир будто превратился в эту медленно передвигавшуюся серую массу.

В зале ожидания включили освещение. Пассажиры с тревогой смотрели сквозь огромные, во всю стену, окна: оживленный гул затих, вместо приглушенного говора возникла тишина. От этой тишины, от электрического света среди дня, включенного словно в аварийном порядке, пассажиров охватило ощущение надвинувшейся опасности.

Раздался голос дикторши. Номер рейса, пункт назначения, арка для выхода к автобусу, а значит, и к самолету...

Сминая во вспотевших руках билеты, несколько человек струппировались у выхода. Они напряженно смотрели на остающихся в аэропорту, будто прощались с ними. Открылась дверь, и около нее встали мужчины в синих форменных костюмах, они требовательно пригласили пассажиров на посадку. Оглянувшись в последний раз, каждый пассажир немногочисленной группы угрюмо переступил порог и исчез в клубящемся тумане.

Вскоре послышался шум моторов взлетающего самолета...

Земля показывалась в иллюминаторах то с одной стороны, то с другой; сначала зеленела мелкими кучерявинками леса, потом наглухо отгородилась хребтами громоздких облаков.

Исчезли и хребты. Простор, пустота. Ослепительное солнце на стреловидной плоскости самолета, резкая сигарообразная тень от хвостового гребешка на этой плоскости. Никакого движения, самолет повис в безбрежности. Только напряженная дрожь в подлокотниках кресла да бесстрастный голос стюардессы напоминали об огромной высоте и о страшном холоде за бортом.

А была ли Земля? Было ли все, что всплывало в памяти?

Поднялись, полетели, и все прожитое осталось внизу, за толщей синевы. Уже казалось, что, кроме окружающей вечной пустоты, ничто не существовало и не существует...

Профессор Иван Андреевич Петраков успокоился после теплого прощания с коллегами из стран Европы и Америки, после аэропортовской сутолоки Копенгагена, заполнения строгих деклараций, таможенного досмотра и подозрительно-придирчивых взглядов пограничной охраны. Он сидел, откинувшись на мягкую спинку кресла. В начале полета смотрел в иллюминатор, а когда за бортом устоялась ровная синь, отвернулся, погруженный в свои думы.

Лишь вчера обычные научные дела были для него первостепенными, а сейчас чуть ли не самым главным казалось то, что ожидало на неведомом для Ивана Андреевича острове Талум. Наговорили ему с три короба: там, на острове, делается много нового для развития науки, и все — чрезвычайно перспективное; там используются такие средства решения биологических проблем, каких нигде еще не видывали...

Знал Иван Андреевич свою слабость — излишнюю доверчивость. Он не поддался этой слабости, посмеялся над коллегами — столько небывалого они нагородили. Разве оторванный от материков далекий остров Талум не на Земле? Разве на острове иные проблемы или иные законы существования живой клетки?

В памяти засели слова: новое в развитии науки... А если и в самом деле? Человек столько сделал после того, как понял: он — Человек, что казалось, больше ничего не придумаешь. Но и по сей день открывает, изобретает, а вместе с каждым большим открытием появляется будто из небытия новая проблема, какая раньше и не возникала.

Да ведь Иван Андреевич не дилетант и не новичок в исследовательской работе. Говорили-то ему об острове Талум крупные ученые, солидные люди. Как не поверить? Все же не поверил, лишь согласился побывать на острове.

Согласился... И будто поставил под сомнение самое важное, содеянное в науке им самим, будто примкнул к оппонентам, сомневающимся в его открытиях, в правильности его поисков решения проблемы.

Возник вопрос: если научный Центр острова действительно сделал новый шаг в биологической науке, то почему об этом не доложили на международной конференции? Иван Андреевич тут же отогнал эту мысль. Мало ли почему? Может быть, исследование еще не доведено до конца...

И все-таки, все-таки... Отключился в мыслях от своей привычной работы, и будто, кроме острова Талум, ничего не существует. Вот и подумаешь: а была ли Земля? Въяве ли его проблемная лаборатория в далеком русском городе, какой теперь казался прилипшей к Земле пылинкой, вырвавшейся когда-то из этой, что за окном, безбрежной Вселенной?

Иван Андреевич пытался представить, чем занимаются сейчас ведущие специалисты лаборатории, но вместо этого в памяти всплывали сообщения зарубежных ученых по поводу их опытов.

Многие успели побывать в его лаборатории. Вчерашние информационные доклады тоже заинтересовали Ивана Андреевича. Он старался не думать о них, вспоминал, сегодня или завтра последний экзамен у старшего сына, поступающего в университет? Усы отпустил... В десятом-то классе! Жена, конечно же, волнуется, все домочадцы переживают из-за экзамена, советуют, пытаются помочь. Только он, глава семьи, оторванный от обычной своей жизни, остается безучастным...

Вчера на конференции героем был он, советский профессор Петраков. Оригинальная постановка дела в лаборатории, выдающиеся результаты экспериментов...

Оглушило все это Ивана Андреевича. Работал он спокойно в лаборатории, и никому, кроме узкого круга специалистов, не было дела до его исследований. А тем более — повышенного интереса в международном масштабе. Надо же было вылезти на люди с монографией! Четко все рассказал, обоснованно: живой организм (а человек, разумеется, прежде всего) может и должен активно жить в несколько раз дольше обычного. Доказано в лаборатории на живых моделях. Они, эти модели, за короткое время выполняли такой объем работы, какого в обычных условиях хватило бы на две-три нормальных жизни организма.

Возликовал Иван Андреевич, не выдержал радостной нагрузки. Впрочем, кому ни доведись, кто сможет умолчать? Речь-то о самой жизни, о ее продлении каждому смертному! Потому и покатили к Петракову из других стран, вот и зашумели на конференции...

Длинный пассажирский салон был почти пустым. Лишь впереди, у кабины пилотов, сидели несколько человек, да позади, у двери в другой такой же салон, небольшая группа людей. Всего человек двадцать. Ивану Андреевичу показалось это странным. Межконтинентальный рейс, великолепный лайнер и — отсутствие пассажиров. Впрочем, кому нужен этот остров Талум? Что там, необыкновенные пляжи или всплеск новейшей моды? Ничего Иван Андреевич не слышал о Талуме. Летят, видимо, сугубо деловые люди. Надо — вот и летят.

Подошла стюардесса с легким пластмассовым подносом, улыбаясь, отщелкнула столик от спинки переднего кресла.

Завтрак. Стакан сухого зеленоватого вина, стакан апельсинового сока, бутерброд с ветчиной, куриная ножка, две крошечные коробочки с перцем и солью, тонкие палочки для чистки зубов, нож, вилка.

Была матушка Земля, была и есть! Кислое вино, сладкий апельсиновый сок, черный пахучий перец — все напоминало уютный домашний стол, когда собирались семьей и говорили, говорили... Раньше как-то и не обращал внимания на то, какое это счастье. Надо было подняться едва ли не к самому солнцу, забить голову этим Талумом, чтобы испытать земную радость...

Да!.. Еще вопрос. Почему никто не полетел вместе с ним? Агитировали, небывалые возможности для научной работы на Талуме расписывали, а не полетели. Будто вытолкнули одного — и действуй как знаешь. Правда, ему сказали, на острове уже известно о его приезде (значит, побеспокоились все-таки), встретят, как положено, все покажут, что захочется. Что ж, и на том спасибо. Он, Иван Андреевич, всегда умнеет с опозданием: когда сделает, задумается, тогда и начинает понимать, что́ упустил да что́ недоглядел.

И еще недоразумение. Никто из работников советского посольства не пришел проводить. Накануне отъезда Иван Андреевич побывал у посла, состоялась интересная беседа о конференции. Посол одобрил намерение Петракова познакомиться с новой научной работой; тогда еще не было окончательно решено — ехать на Талум или на какой-то другой остров. Предложений было несколько, лишь в последний момент стало ясно: Талум...

С отъездом получилась какая-то чехарда. Устроители поездки сказали: к трассе полета приближается тайфун, участок пути с непогодой надо проскочить побыстрее, так как не исключено, что за одним тайфуном появится другой. Поэтому самолет было решено отправить раньше положенного времени. Скорее всего, поэтому и не было никого из посольства. А об изменениях со сроком вылета Ивану Андреевичу даже в голову не пришло предупредить посольство. Опять упущение. Только в самолете понял, что он, видимо, создал новые заботы; без хлопот о нем у дипломатов, конечно же, работы хватает. Могло случиться и так, что в это время у них были другие дела, поважнее.

Улыбающаяся стюардесса забрала поднос. После завтрака Иван Андреевич задремал. Он чувствовал дрожь подлокотников кресла, ощущал на лице легкий ветерок из сетчатого отверстия над головой, сквозь дрему старался отгадать: в бездонном небе откуда взяться ветру? Но ведь в самолете есть специальные для того устройства...

Когда дремота прошла, Иван Андреевич увидел в иллюминатор облака. Замигала светящаяся надпись над дверью в кабину пилотов: потребовали пристегнуть ремни. Самолет готовился к посадке...

Земля покачивалась за бортом самолета, увеличивались, будто распухали, горы с белыми шапками снега, нахлобученными на вершины. Даже в защищенном от внешних вторжений салоне чувствовалась упругость воздуха. С приближением земли гул возрастал, становился непереносимым, казалось, конца этому не будет, самолет не выдержит, взорвется.

Гул прервался неожиданно. Вместо него салон заполнил одноголосый свист, будто рядом с креслами была натянута невидимая струна и она возбужденно звучала, приближаясь к земле.

Самолет долго катился по бетонной полосе; вот-вот он вопьется длинным острым клювом в рыжую с синими скалистыми выступами гору. Но он все-таки остановился, и сразу начал угасать пронзительный свист.

Было странно сидеть без дела внутри полупустой, беззвучной, уставшей от перелета машины. В салоне стало душно — Иван Андреевич вспотел. По земле медленно подползал длинный автобус, исполосованный оранжевыми линиями, разрисованный зелеными драконами — знаками авиационной компании. Почти рядом с иллюминатором поднялись тоже оранжевого цвета поручни трапа. Тогда-то стюардесса и показала Ивану Андреевичу на открывшуюся дверь.

— Очень признателен! — охотно поднялся с кресла Иван Андреевич.

Пассажиры, сидевшие в самолете впереди Ивана Андреевича, в автобусе разместились тоже на первых сиденьях. Среди них выделялся грузный, широкоплечий мужчина. Он небрежно откинул руку на спинку соседнего кресла, как еще до взлета в Копенгагене, безразличным взглядом окинул Петракова и отвернулся.

Позади Ивана Андреевича сидели опять те же люди, которые дремали в конце салона. Все они были в аккуратно подогнанных светло-серых костюмах, в белых рубашках и одинаковых галстуках густого мышиного цвета. Видимо, делегация. Они переговаривались между собой и позевывали.

Таможня располагалась в низком домике с плоской крышей, уложенной прямо на бетонные панели. Опять, как и в Копенгагене, придирчивая возня в мягком саквояже Петракова, ощупывание электрической бритвы и остальной туалетной мелочи, опять подозрительные взгляды в упор, прямо в глаза профессора, как в бездонный колодец, сверяющие схожесть фотокарточки на паспорте с самим пассажиром.

И вдруг:

— Сколько вам лет? — на чистом русском языке.

— Почти пять десятков, там все написано, — провел пальцем Петраков по строке в паспорте.

— Вижу... В документе одно, а в натуральном виде...

— Устал я. Ваш Талум — не ближний свет.

— Ну да, устал... Голова наполовину седая. За один рейс так получилось? А гляньте, что в паспорте?

Петраков стоял как провинившийся школьник.

— Видимо, на снимке, что в паспорте, я моложе. Это — искусство фотографа, не больше того...

Опять подозрительный взгляд и постукивание корешком красной книжицы по белой мягкой ладони.

— Проходите, — наконец протянул паспорт таможенник.

— Благодарю вас, — учтиво поклонился Иван Андреевич. — Больше ничего не требуется?

— Нет.

— Очень хорошо. Позвольте узнать, как вам удалось, прямо скажу, так... неплохо овладеть русским языком?

Улыбнулся польщенный таможенник:

— Потому, господин Петраков, что я был прилежным учеником. И вот, как видите...

— Но для этого нужна практика. А здесь, на далеком острове...

— Практики хватает. Всего вам доброго... — И повернулся к мужчине в сером костюме.

От узкой наружной двери, с другого конца помещения, к Петракову бодро зашагал мужчина в светлом, спортивного вида, костюме, с расстегнутым воротом рубашки. Рыжеватые волосы мужчины были волнистыми, лицо худое, со впалыми, словно вдавленными, щеками, в голубых глазах — внимание и любезность.

— Вы — профессор Петраков? — приветом светилась улыбка мужчины.

— Да, Петраков...

«Уж не на юге ли России нахожусь?.. Все говорят по-русски».

— Очень рад. Меня зовут Жак Сенье. Можно просто Жак. Шеф просил встретить, и вот я... с вами. Долго же этот, в синем френче, допрашивал вас, — кивнул Жак на таможенника. — Вот люди! Им бы в проходных концлагерей стоять, а не здесь: в каждом человеке видят врага или, по меньшей мере, непорядочность.

— Ничего... — Петраков даже не повернулся в сторону таможенника. — Такая у них работа. Я вижу, господин Сенье, вы, как и этот, в синем френче, хорошо владеете русским.

— Кто нынче не знает русского! — белозубо засмеялся Жак. — Если добровольно не захочешь, то все равно заставят. Это, поверьте, не от любви к русским. В нашем деле, я имею в виду лабораторные исследования, над русскими научными источниками обязывают работать без переводчиков. У нас все сотрудники хорошо знают русский... — И опять засмеялся.

«Веселый человек», — подумал Петраков.

— Вы — француз? — спросил он.

— Да, как видите. Хотя и не французский подданный. Извините, это к делу не относится, — улыбнувшись, оборвал Жак, и голос его похолодел.

«Вот тебе и веселый человек...»

Жак предупредительно взял у профессора саквояж.

— Прошу в машину. Она у подъезда... — И открыл узкую дверь таможни.

По всему горизонту лениво громоздились горы — одна цепь дальше другой, до тех пор, пока их зубчатая голубизна не выравнивалась в мелкие, тупые, мало отличимые друг от друга холмы. Казалось, невозможна здесь ровная дорога. Но дорога все же была.

Бетонка петляла между голыми каменистыми обрывами, взбиралась на прогнутую седловину, и тогда на горизонте сверкали рассыпанные по морю блестки солнца.

Небольшой все-таки этот остров Талум...

Поворот за поворотом, все дальше от неуютного, пустынного аэропорта, все ближе к сердцевине взъерошенного острова.