Читаем Взрослые сказки онлайн бесплатно

В оформлении книги использованы фрагменты работ Альбрехта Дюрера

Сказка – не жанр, сказка – состояние души.

Сказка-Гримм, сказка-Гауф, сказка-Андерсен…

Сказка-Попов – из этого ряда? Конечно, нет. Здесь, скорее, сказка-Довлатов, сказка-Шукшин, а еще – сказка-Сэй-Сёнагон, сказка-Олеша…

Здесь не сказка, но сказывание, сказывание как вопрошание, как изумление и как отчаяние. Сказка как заметы на полях жизни, извечно горестной, горькой, волшебной…

Какая жизнь у директора одной из лучших школ России, взятого в оборот коррупционной системой? Какая жизнь – во время травли, бесконечных допросов, судов (исход которых и до сих пор не ясен)? Какая жизнь – под подпиской о невыезде, под прессом ангажированного следствия? Это не жизнь, это – битва. Можно было бы ожидать, что и «сказки» этой книги – сказки ристалища. Но – нет… В руках Попова – не меч, и если и противостоит он Системе, то на свой, особенный лад. Противостоит – мыслью.

Автор этой книги – мыслит навстречу жизни. Мыслью живет, мыслью дышит, мыслью принимает жизнь, смиряется перед ней, благословляет ее. Мыслью – выживает.

Взрослые эти «сказки» – потому что для выживания, для сохранения своей души во взрослом, убийственном мире созданы. А сказки – потому что отчаяние их – не смертный грех, но тропинка к Свету. Даже тогда, когда автор в этот будущий Свет уже и сам почти не верит.

Александр Евгеньевич, верьте! Он есть, этот свет – свет взрослых сказок.

Андрей Яншин

Пишу сказки, которые взрослые не читают и детям в руки не дают. Для редкого возраста пишу – для людей горизонта. Они не дети и взрослыми не будут.

Со сказки жизнь начинается, сказкой завораживается, сказкой заканчиваться должна. Мои – с ноготок.

Я ими в окна скребусь.

Первый остров земли не Адам – Ной. Первый материк не Европа – Ева. Азы знаний от Азии.

Остальным по первой букве.

Если нет камина или, еще хуже, подводят дрова – поджигаю себя.

В непламени – не живу.

Горизонт загородили. Но есть данные, что дню – быть.

Трем буквам: «М», «А» и «П» – учат всех.

Четвертая у каждого своя.

Существительных два – пространство и время.

Пушкин, Шекспир, Цветаева, Пастернак – глаголы.

Судьи – прилагательные.

Синтаксис – народ.

Чиновники – наречия.

Дети – междометия.

Кошки, собаки, стулья, слоны, дети, ослы, столы, скамейки, козы…

Август. А-в-куст. Собачий месяц. Собутыльники не в масть. А-в-грусть. Он сам и смысл, и лай сам. Мост из лета в осень. Мест много, а пусто. А-в-грудь?

Жа – лю – зи.

Стол стал писать в себя,

а стул сломался от зависти.

Знаешь два – змея.

Знаешь три – дракон.

В семнадцать можно и в столб влюбиться.

Цветок сильнее асфальта,

но ветер не знает об этом.

Белая водка.

Белый снег.

Белые пельмени.

Белые простыни на ветру.

И она белыми валенками в дверь колотит.

«Налейте воды в океан», – воскликнул Колумб и поплыл открывать Америку.

Архимед скромнее, ему ванны хватило.

Волосы на голове – Евразия.

Борода – Африка.

Брови – несбриваемые острова.

– Колобок, колобок, я тебя съем.

– Не ешь, человек, я Земля.

– Хорошие люди где?

– В сказках.

– А хорошие сказки где?

– В людях.

Однажды он позвал обезьян в люди. Пооблизывались, пооблизывались и отказались бананам изменять.

С тех пор бананы стали улыбкой.

Яйцо – пространство.

Курица – время.

Если бы люди были поляками, а поляки Шопенами, тогда бы сердца́не пропадали даром.

Когда ставят лицом к стене,

от смерти фантазия спасает.

Когда приговаривают к зеркалу,

противоядия не найти.

Был бы вишней, пошел бы в ладони – по ягоды.

Бежишь – глаз не хватает. Спотыкаешься, падаешь на небо и благодаришь Господа за царапины на спине.

Цветы украшают людьми.

Кошки, кони, собаки их приручают.

Дороги спасаются от одиночества.

Деньги общаются.

Люди всему нужны.

Она из ссоры пространства со временем.

У одних оно изнашивается до прошлого, у других взрывается будущим. Какое из трех самое настоящее?

Миг не устраивает.

– Если родители – иголки, то дети кто?

– Шишки.

Стоит отрубить одну голову, и тысячи откажутся быть людьми.

Все подбирают с Земли: кто камни, кто листья, я – сказки.

Их не читают дети, взрослые тоже не читают.

Сократу приснился Платон на его коленях. С колен Толстого сошли Пастернак и Гала. У Галы на коленях побывали Дали и Элюар.

Более плодовитых колен не обнаружено.

Боль – бал сердца.

Любая сказка из добра и зла.

Гласная – Ева букв.

Согласные разные. Три в добре, две – во зле.

Адам и остальные буквы в зрителях.

Всё как у людей и даже больше.

Вечер – отец всего. Мать – день.

«Утро вечера мудренее» – сказка.

Родился в паучьей банке. Такое не прощается. Не паук – преступник. Опустили на дно, там буквы лицом к людям, спиной к паукам. Буквы его полюбили, вывели на волю. Люди оскорбились текстами со спины. Посмеялись над пауком-писателем и сунули в пункт приема пустой посуды. Он понимал: люди не пауки, но и не читатели. Писал для себя. Людей давно нет, буквы с лица стареют скорее. Есть библиотеки в пунктах приема пустой посуды, и писатель – паук за спинами букв.

На свету есть мамы и дети, остальных на свете нет, они по ту сторону от него.

– Как ты пишешь?

– Слушаю первую букву.

– А вторую?

– Вторая смущается.

«Не место красит человека, а человек место».

Это сказка.

Наши места ни одна краска не возьмет.

Герои – горе.

Награды – грим.

Воздух – твердая порода. В нем есть отверстия, в них порой поют люди и птицы, и поэты там пишут.

Детские сказки для сна. Взрослые – лекарство.

Короткие: стук в дверь, пощечина, выстрел.

Если секунду жизни завернуть в фантик, получится сказка.

Если число Эйлера умножить на високосный год, результатом будет тысяча и одна ночь.

У сказочника уста медом мазаны, перо вином, правая рука полынью, левая мандарином, под ногтями крупинки соли и перца.

Всё землёй свято: и деревья, и трава, и цветы, и дороги, и могилы… В прежние времена хлеб землёй сдабривали и воду на земле заваривали, и людей на ней много было.

Всё землёй свято…

Первая книга и последняя всегда перед глазами, для надежности – в двух экземплярах. Читать ее не перечитать, до самой смерти страниц хватит.

Ладонь слеплена из солнышка хлебного мякиша, ладная, теплая, как из печи маминой. Мизинец сахарный из детства сладкого. Безымянный – жгучий, из красного перца юности. Средний – горький, зрелый от жизни прожитой. Указательный – из уксуса старости. Большой – из соли мудрости.

Сколько пальцев, столько и специй.

У сказки, как у любви, – уста и уши.

Сколько сказок знаешь, столько тебе и лет.

Правда – детская игрушка, забава – взрослая.

Женщина в платье – птица.

– Что такое счастье?

– Жизнь в четыре глаза.

Когда вернулся, из родственников никого не было. Двери еле приоткрыли. Хотел было расстроиться, но пахнуло таким теплом манной каши, что и утешило, и рассмешило.

Книги – самки бабочек. Читатели – самцы. Они, перелистывая крылышки, ищут пояса верности, не понимая, что невинность руками не ловится.

А вслух читать редко кто может.

Часы, календарь, численники, секундомеры – зеркала, в которые глядится время.

У времени нет друзей.

С арбузом, как с женщиной, приподнимешь подол, глянешь и не знаешь, огорчаться или радоваться…

Пока не попробуешь.

Думаешь, блондинки на одно лицо, а как надломишь, неведомым ароматом повеет, вопьешься в пряную свежесть, и остановиться не можешь.

Понятное дело, не вишня, но хороша!

Одно ухо для лжи, другое для правды. А между ними голова. Нос – столб пограничный. Одна ноздря правдой дышит, другая ложью. Рот от удивления открываться приспособлен и вздыхать от ошибок. Когда правая рука в подбородок упрется, левая затылок почешет, в мозгах заискрится надеждой.

В народе ту надежду извилиной зовут.

Люди делятся на тех, у кого есть мама, и на остальных.

Выстою, в землю врасту, деревом стану, покроюсь листвой.

Выстою!

Не хватит осени на всех.

Сказки пальцев собирали тени – вязать варежки для звезд. Зима замирала от восторга, зависть не знала границ. Весной на лунную поверхность колен слетались греться улыбки. Лето украшало пальцы ступней каплями росы из земляники.

В начале прошлого века в город Ярослав Гашек пожаловал. Посмотрел, подивился, и написал великую книгу «Похождения бравого солдата Швейка». Люди были так благодарны, что на фасаде одного из домов разместили мемориальную доску в память о событии. В этом веке полицейские доску арестовали. Сидит доска за решеткой. Швейк объявлен шпионом, но фотографию его на стенде «Их ищет полиция» размещать запрещено.

А зря, давно бы нашли.

Подлецы следят за словом.

Во мне вины как воды в океане. Штиль неведом, шторма…

Мечта о краешке земли неосуществима.

Сказки – что дождь слепой.

Плачут, а на душе светло.

Я не в Дании, я не Андерсен. И брата нет, значит, не Гримм. С косметикой туго.

Ищу человека на свое место.

Звон в ушах – спасу нет. С мухами плохо. Мода изводит, сохнут, худеют. Уже и не понять: кто муха, кто комар. В прежние времена на брюхо было любо-дорого поглазеть да мухобойкой хлопнуть.

Чтобы уйти от наказания, советуют обманывать, не договаривать, молчать в тряпочку.

А я гвоздь, на котором висит картина мира.

Кто-то ликует, кто-то бранит, кто-то слюной брызжет. Знаю, как лица не потерять, но чертовски жить хочется, пусть даже с ополовиненной мордой.

Сказки писал, имея на каждом плече по уголовному делу. Вернее, не писал, подглядывал за собой. Оказывается, мало знакомы. Прежний нынешнему плохой помощник.

Нынешний прежнего в грош не ставит.

Не живу, не вижу. Пальцем вожу по стеклу, капель дождя жду. Жизнь остановилась подумать. У меня время украли. Хожу и вижу, но не живу.

Тихо, хоть бы тикнуло разок, а так всё хорошо.

Дети обводят руку. У взрослых времени нет.

Они вокруг пальца обводят.

Книги – птицы.

У авторов – осень.

Юг – у людей.

Кто на крест.

Кто на амбразуру.

Кто в кусты.

Он знал: буквы – рабы. У него были книги, но он не читал. Покупал рюмки, но пил из горла. Покупал рамки, рисовал, но рядом. Заказывал билеты, но опаздывал на по-езда. Он любил гулять, но не в парках, а возле тюрем.

Когда влюблялся и любил, жил в раю.

Когда вздумали любить его, жизнь показала свой ад.

Упаду на провода и побегу давать свет людям.

Не благодарите, не Бог и не брат. Бумеранг сломался.

Аноним.

От интернета кухни сдохли.

Тело – лето. Простынь – зима. Весна – сон.

Если утром что-то вспомнишь, значит, осень пришла.

Тряпкой не был. И белым, как мел, не получилось. Когда-то обладал детской рукой, она писала на черной школьной доске светлые слова. Взрослея, шел за ними, увлекал других. Было принято решение слова стереть. До тряпок охочих уйма, убрали. Его превратили в часть доски. Говорят, мел молится за него, но слов не помнит, а в детские руки мел Минздравом давать запрещено.

То на буржуев, то на кулаков, то на поэтов, то на цеховиков, то на художников, то на врачей, то на ученых, то на учителей. Поели, хвостом повиляли и отдыхать до следующего.

Собаки не обезьяны, людьми быть не обязаны.

Однажды к тридцати трем месяцам прибавили два дня, в итоге получилась тысяча и одна ночь.

Когда жизнь радует, пишут романы.

Когда побоку – повестки.

Если скользко, то сказки.

Брата звали Юмор, сестру – Краткость.

Другого брата не звали, сам приходил, за это и били.

Куда идти – не знаю. Что будет – не ведаю. Для России важнее белые свечи.

Если же не свечой гореть – хотя бы следом стать, в памяти остаться точкой белой.

В этом блеклом городе зимние ночи стали солнечными. Люди воспряли, заулыбались, спины выпрямили, смеху учиться начали, песни вспомнили. Полиция проснулась, за руку поймала тех, кто в подъездах грязными пальцами нолики с палочками малевал.

Счастливые часов не наблюдают, непоседам пространство не помеха, суетливые ни дню, ни ночи покоя не дают. А есть всепогодние, по флюгеру живут. Кто от жира бесится, кто от зависти с ума сходит, у кого от скуки скулы ломит. Со времен Ноя любят люди на пары делиться.

И парням проще, и девки не возражают.