Читаем Взрослые и дети онлайн бесплатно

ПАМЯТИ МОИХ РОДИТЕЛЕЙ Ф. Н. и С. Я. ПАНИЧ

Родился человек. Каким же он будет?

Он должен быть счастливым. Мужественным. Сильным. Справедливым и добрым. Ему должно быть хорошо среди других людей, и людям должно быть хорошо с ним. Не в этом ли счастье — найти свое достойное место среди своих соотечественников, занятых великим делом строительства коммунизма? Большой мир, в котором живет человечество, должен стать лучше. И это мы его должны сделать — лучше!

Как важно не только согреть, накормить, напоить малыша, не только любоваться им, заботиться о нем, но и воспитать.

Автор наблюдает отношения между взрослыми и детьми, между старшими и младшими, и старается понять, что хорошо и что плохо.

«Взрослые и дети» — это продолжение другой книги, изданной ранее под названием «Дома и в школе». Но «Взрослые и дети» также будут продолжены. Такие книги никогда нельзя считать — законченными — ведь в них никогда не удается сказать всё. Автор хочет подумать вместе со своими читателями над сложными вопросами воспитания, над великой диалектикой воспитания. Его занимают не отвлеченные рассуждения, а жизненные, невыдуманные случаи, столкновения, открытия и ошибки. Он рад вместе с читателями отправиться в поиск и надеется на большой разговор с ними.

Кире совсем недавно исполнилось два года.

Почему-то в таких случаях годы часто называют уменьшительно — годиками.

— Сколько вашему? — спрашивают у матери.

— Два годика.

Получается: если ребенок мал, то и годы маленькие.

На самом деле это совсем не так. Детские годы наполнены таким хорошим ростом, таким великолепным ростом, таким прибыванием сил — ума и сердца, — что их можно считать огромными.

Вернемся на два года назад, даже немногим более.

Киры тогда еще и вовсе не было. О нем знали только, что он должен родиться. Но он уже жил. Он жил не только в теле своей матери — питался, дышал, рос. Он жил в мыслях своих родителей — согревал их, заботил, радовал.

Для него, еще не родившегося, уже шили какие-то легкие и нежные одежды. О нем разговаривали. Для него было отведено место — не то что в комнате — в сердце. Ему придумывали имя. О нем спорили. И всё, что изменялось в жизни людей за это время, изменялось и для него. Если усиливалась опасность войны, она и для него усиливалась. Если одерживали новую победу сторонники мира, она одерживалась для него и во имя его.

Воздвигали новые дома, сажали новые сады, менявшие облик города. Писали новые книги. Сочиняли новую музыку. Выпускали машины новых марок. В воздух взмывали более совершенные и быстроходные самолеты. Меняли систему образования в школах. И новые дома, и книги, и музыка, и машины, и школы, родившись, он примет в дар так же просто, как и совершившуюся за несколько десятилетий до его рождения величайшую в мире революцию, как полет искусственной планеты, заброшенной в мировое пространство рукой человека, по расчетам человека.

И вот Кирилл родился!

Он еще не говорит, не ходит. О нем еще можно только сказать, что он есть. И всё же в нем — всё! В нем, как и во всех других детях, связаны воедино вчера, сегодня и завтра человечества.

Вот малыш прикасается тонким и слабеньким пальцем к кнопке у электрической лампы, и комната сразу же озаряется светом.

Как всё просто и легко.

Свет!

Сколько великого вдохновения, замечательных открытий, упорного труда понадобилось людям многих и многих поколений, чтобы маленький Кира одним прикосновением слабенького пальца мог вызвать свет!

Свою силу, родившуюся в труде поколений, малыш принимает как должное, он не задумывается над ее источником. Впрочем, не задумываются и многие люди постарше.

Ребенок вырастет и захочет узнать, какая чудодейственная сила управляет движением спутника Земли, полетом самых совершенных летательных машин, какая сила вызвала к жизни полотна прославленных мастеров живописи, книги писателей, вдохновенную музыку композиторов. Тогда должно будет ему открыться, что это прежде всего сила человеческого разума и человеческой солидарности.

Прекрасные, драгоценные дары сложены у колыбели ребенка. Ему принадлежит вся Вселенная. Она принадлежит и всем другим детям. Что мог бы сделать один человек со всем богатством, унаследованным от поколений людей, если бы это богатство принадлежало только ему одному? Вселенной человек может владеть только вместе с другими людьми, — одному не справиться.

Итак, уже в первый день рождения, еще до рождения, ребенок получает в дар очень много.

Совсем иное дело, как он распорядится всем тем богатством, которое досталось ему в дар от старших поколений, от человечества. Умение распорядиться им, не растерять, не закопать в землю, а широко пользоваться и в то же время приумножать для себя и для всех людей — зависит от воспитания.

Человеческие чувства могут быть богатыми и бедными. Одни умеют наслаждаться прекрасным и находить в нем подлинную и глубокую радость, другие ко всему равнодушны. Одни умеют трудами своими, своим творчеством украшать землю, делать жизнь людей счастливее, другие же ее только засоряют и грабят.

С тех пор как повелась жизнь на земле и в эту жизнь вошел человек, способный мыслить и умеющий трудиться, жаждущий счастья, детей не только кормят, оберегают, но и воспитывают.

Что все дары Вселенной, если человек вырос, а у него нет к ним ключа? Воспитание — это ключ к богатствам Вселенной.

Ребенок всегда хорош, всегда мил.

Но всё в нем только предвидение, ожидание, замах.

Вот Кира стучится в какую-нибудь дверь большой коммунальной квартиры, к соседям. Это дружеский визит.

По тому, как он стучит, его сразу узнают. Но всё же, для порядка, спрашивают:

— Кто?

— Киа, — отвечает он, — Киа…

Слово «Кира» пока еще произнести невозможно.

Кира еще не умеет выразить себя в слове. Он выражает себя главным образом в поступке, в прямом действии. Так он выражает свои чувства, свои отношения, свой опыт.

— Ну какой еще там опыт? — говорит его отец. — Что Кира понимает?…

А между тем очень легко наблюдать, как появляется и закрепляется опыт у ребенка. Нужно только хотеть и уметь наблюдать, тогда можно установить, что один опыт дается ему как бы сам по себе, а вот другой он получает только с помощью взрослых, — это тот, к которому мы его ведем.

Первоначальный опыт ребенка — и тот, что получен им самим непосредственно из окружающей его среды, и тот, который он получает, когда мы его воспитываем, — может оказать влияние на всю его последующую жизнь, каким бы малозначительным этот опыт ни выглядел.

Интересно наблюдать за Кирой, когда он сталкивается с каким-нибудь явлением впервые. Вот он в первый раз в жизни увидел падающий снег. Вот в комнату проник первый весенний луч солнца, протянулся светлой полосой от окна. Кира пытается схватить его ручкой и смеется. Ничего как будто и не произошло, но появилась радость. Ее принес лучик солнца — тоненькая полоска, но такая особая, выделившаяся, светлая, пришедшая с такой высоты, с такого простора! И комната перестала быть тесной. И ребенок устремился за лучом света всем своим* существом. И глаз не оторвать от ребенка и луча.

Кира видит впервые в книжке картинку, рассматривает ее. На картинке человек. Кира протягивает ему ручонку. Он старается понять, чем этот человек на картинке отличается от настоящих людей.

Кира проходит мимо темной кладовой и рычит в темноту. Его никто, конечно, этому не учил. Откуда это пришло? Кого он хочет напугать? Должно быть, кого-то в этой темной кладовой.

Когда один из соседей умышленно через несколько минут проходит вместе с ним этим же путем, Кира не рычит. Он тянет его за руку и говорит:

— Свет!

Это слово он знает. Он знает даже, как нужно включить свет.

И вот кладовая освещена, — в ней нет никого, на кого следовало бы рычать. Затем они выключают свет и выходят.

Однако, когда Кира снова один проходит мимо темной кладовой, он опять рычит, пугает кого-то. Появляется всё тот же сосед, берет его на руки и включает свет. В кладовой, кроме них, никого нет. Там всё обычно, всё привычно. Проходит еще некоторое время, и малыш шагает мимо кладовой совершенно спокойно. На тайну пролито достаточно света. Некого пугать. И самому нечего пугаться.

Одно время нужно было во все глаза смотреть за тем, чтобы пришедший в гости Кира чего-нибудь не сбросил и чего-нибудь не рассыпал. Он притворялся, что совершенно не интересуется вашей чашкой, он смотрел в сторону, а затем одним быстрым движением сметал ее со стола на пол. Киру журили. В следующий раз он бросал на пол коробку с пудрой и с интересом наблюдал, как поднимается вверх ароматная белая пыль. Вот он сбросил на пол стеклянный абажур от лампы, — нет, не нечаянно, а нарочно. Спички он рассыпал часто, пока их не стали запирать. Если ему попадалась в руки книга, он ее рвал.

Что это, страсть к разрушению?

Нет, скорее страсть к узнаванию.

— Ах, Кира, Кира, — говорят ему взрослые укоризненно. — Как же так можно?

— Ах, Киа, Киа! — с той же укоризной повторяет малыш.

Как-то Кира, будучи в гостях у Ивана Яковлевича, соседа, разбил чашку. Тот стал его укорять, не очень строго. Но когда это повторилось и пострадала другая чашка, сосед повел себя более сурово. Он предложил Кире покинуть комнату и говорил с ним при этом совсем неуважительно:

— Ты не умеешь вести себя прилично. Если ты сейчас не уйдешь, я тебя выставлю!

Кира очень не любит это слово «выставлю». Он очень чувствителен к интонации. Есть слова, которым присуща своя интонация. Кира чувствует обидный смысл слова и отрицательно качает головой. Он не хочет, чтобы его выставили. Нет, не надо этого делать! Но лицо соседа сурово. Вина несомненна. Что же поделаешь?! Кира уходит сам.

Всё время оглядываясь, идет он, маленький, по большому коридору, ожидая, не позовут ли его обратно, не подадут ли знак какой-нибудь.

Он уходит медленно, очень грустный.

Виден нежный затылок ребенка с редкими и длинными завитушками, за которые иногда его в шутку дразнят «стилягой».

Он идет, крепко ступая на толстенькие ножки в разноцветных чулочках — розовом и голубом, и хочется заглянуть ему в лицо, в глаза: какие они сейчас? Должно быть, они еще больше, и в них налита обида.

Хочется его позвать. Ведь ему только два года. Но как он научится вести себя должным образом, если его вернуть? Его ведь необходимо воспитывать.

Его не зовут обратно. И прячут улыбку, чтобы он ее не увидел.

Иван Яковлевич, старый полковник, пишущий книгу воспоминаний о гражданской войне, всё же не выдерживает долгой разлуки с юным соседом. Поработав, он решает сделать перерыв, открывает дверь в коридор и кричит:

— Кира!

Если только Киру не увели на прогулку, он сразу тут как тут. Можно подумать, что он всё время стоял за дверью. И все обиды сразу забыты.

Иван Яковлевич, улыбаясь, говорил отцу Киры:

— Я вам представлю счет за две чашки, один абажур, одну электролампу, коробку с пудрой и фарфоровую вазочку. За всё, что разбил в нашей комнате Кира…

Отец охотно подхватывал шутку и соглашался за всё уплатить при одном условии: соседи больше не станут пускать Киру в свою комнату. Отец отлично понимал, что такое решение их не устроит, — ведь малыша они любят. Как так не пускать в комнату? Разве это можно, — из-за какой-то вазочки перестать общаться с человеком? Маленьким, нежным, с открытой душой, всегда готовым признать, что это он разбил, рассыпал, разорвал? Не встречаться с человеком, в котором каждый день появляются какие-нибудь новые черты, — с человеком, несомненно растущим?

В самом деле, стоит ли на него сердиться всерьез? Ведь он знакомится со свойствами вещей, познаёт их. Он бросает книгу на пол, но она не бьется. Тогда он ее рвет. Чашку разорвать нельзя, тогда он пробует ее разбить. И получается!

Проходит какое-то время, и Кира перестает бросать на пол чашки, перестает рвать книги. Бывает так, что он по старой памяти схватит чашку, но тотчас же… бережно передает ее в руки старших. Или сам ставит осторожно на пол.

Отношение взрослых ускорило приобретение нужного опыта. Конечно, он и сейчас еще не знает цены вещам. Но, так как во всех тех случаях, когда он что-нибудь разбивает, происходит нечто неприятное — меняется тон разговора, его выставляют из комнаты, где он хотел бы остаться, меняется отношение к нему, — Кира делает для себя нужный вывод.

Против получения Кирой такого полезного опыта резко выступает добрая старушка — родственница, сторонница «нестеснительного» воспитания. Она — возмущена:

— Подумаешь, ребенок где-то что-то разбил, а его уже выставляют. И слово-то какое нашли! Не стыдно? Жадные, бессердечные люди! Свое добро им дороже ребенка. Посмотрите, какой он грустный, вот-вот заплачет. Иди сюда, Кира мой, Лерунчик (она почему-то называет его и так), миленький, родной! Подумаешь, чашка! Я им куплю другую!.. Две куплю! Пять!..

Так один опыт вступает в столкновение с другим. Это столкновение разных позиций, разных мнений.

Иногда мнения соседей скрещиваются вокруг Киры, как шпаги.

Как-то в разговоре Иван Яковлевич заметил, что и двухлетний ребенок несомненно приобретает жизненный опыт, что у него под влиянием этого опыта складываются определенные взгляды.

— Взгляды!? — возмутилась добрая старая родственница. — О чем вы, господи боже, только говорите?! Какие могут быть взгляды у двухлетнего ребенка?!

И всё же они у него есть. Он, к примеру, по-разному относится к людям. Одни ему нравятся, к другим он равнодушен, третьих сторонится. Одних он слушается, слово других для него ничего не значит. Более того, когда Иван Яковлевич в своей комнате запрещает ему что-нибудь, он слушается. Но у себя дома Кира, когда ему этого не хочется, даже не глядит на соседа. Он умеет оценить не только человека, но и положение, обстановку. Оценить и использовать с совершенно точным расчетом.