Читаем Взорвать «Аврору» онлайн бесплатно

Осень – не самая приятная пора года в Риге. Холодные ветра с Балтики насквозь продувают узкие коридоры улиц, морщат ледяную воду Даугавы, беспощадно захлестывают древний город жесткими, пронзительными дождями. И без того строгая, чопорная, выстроенная с преобладанием серого и черного цветов столица Латвии, словно нахохленная птица, терпеливо пережидает сезон непогодья…

Не был исключением в плане плохой погоды и день 17 сентября 1927 года. Дождь как зарядил с утра, так и продолжал поливать без остановки, словно над городом зависла невидимая цистерна. А к вечеру так и вовсе превратился в ледяной, беспощадный ливень. Редкие пешеходы, торопливо пробегая под зонтами, то и дело оглядывались в поисках извозчиков или такси. Кому охота лишний раз простужаться?

По улице, которую русские жители латвийской столицы называли Ключевой, а латыши – Авоту, на большой скорости, разбрызгивая глубокие лужи и освещая себе путь фарами, несся бордовый «Пежо» – такси с надписью «Аутосатиксме» на передней дверце. Дождь выстукивал по крыше машины яростный танец, словно хотел выманить наружу счастливчиков – водителя и пассажира, укрывшихся от непогоды.

За рулем сидел моложавый усатый мужчина лет сорока пяти, облаченный в черную кожаную куртку и форменную фуражку водителя такси. Он пристально смотрел на дорогу, изредка косясь в зеркальце заднего вида на своего молчаливого пассажира. Им был молодой человек лет тридцати, одетый в непромокаемый плащ-барберри, в руках он держал зонт и небольшой саквояж. Пассажир слегка покачивался на сиденье и, казалось, бездумно смотрел в забрызганное стекло, за которым пролетали то одноэтажные деревянные домишки, то серые пятиэтажки, построенные в начале века в стиле «модерн».

Такси выехало с улицы Авоту на небольшую треугольную площадь, в центре которой мрачно возвышалась церковь святого Павла. Пассажир тронул таксиста за плечо.

– Here, please.

«Пежо» с готовностью вильнул к тротуару. Порывшись в портмоне, молодой человек протянул таксисту пятилатовую купюру, произнес «Thank you» и, раскрыв над собой зонт, мгновенно растворился в рижском дожде, словно и не было его никогда.

Против обыкновения, водитель не торопился трогаться с места. Он некоторое время посидел молча, затем тяжело вздохнул, заглушил двигатель машины, погасил фары и обернулся к заднему сиденью – туда, где еще две минуты назад сидел говоривший по-английски пассажир.

На кожаном диване темнел оставленный англичанином саквояж. Медленным, утомленным жестом водитель протянул к нему руку, перенес на переднее сиденье и раскрыл. Из саквояжа выпало несколько плотных пачек, перетянутых бумажными лентами, и аккуратный конверт. В салоне машины запахло тонким парфюмом. Вскрывая конверт, водитель с отвращением втянул носом воздух и поморщился.

1927 год был для Советского Союза едва ли не самым тяжелым за всю пятилетнюю историю молодого пролетарского государства. Отношения с другими странами обострились до предела. 27 мая разорвала дипломатические и торговые отношения с СССР Великобритания. Неоднократные дерзкие акции против советских дипломатов и военных советников предпринимал Китай. Все чаще слышались голоса белоэмигрантских организаций о том, что пришла пора начать крестовый поход против большевизма. На заседании Русского Общевоинского Союза в Териоках генерал Кутепов открыто призвал немедленно приступить к террору против СССР.

Этот призыв не остался неуслышанным. 6 июня была брошена бомба в помещение бюро пропусков ОГПУ в Москве. Следующий день, 7 июня, стал «международным днем терактов» – в Варшаве был убит советский полпред Войков. Остаток лета прошел в постоянных попытках мелких белоэмигрантских групп с боем перейти советско-латвийскую и советско-финскую границу. Юбилей Октябрьской революции красная Россия готовилась встретить в кольце врагов, как и десять лет назад.

В Советском Союзе обстановка тоже была не из легких. Под Минском в результате диверсии погиб глава Белорусского ГПУ Опанский, а в Ленинграде группа террористов-белоэмигрантов во главе с капитаном Ларионовым бросила бомбу в здание Центрального партийного клуба. Кроме того, коммунистическую партию настиг очередной внутренний кризис. Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Сталин призвал исключить из партии Троцкого, Зиновьева, Каменева и их сторонников. Это вызвало бурные споры в обществе. Троцкисты не собирались складывать оружие.

Рижане как никто умеют радоваться хорошей погоде. Вот и 25 сентября, когда капризное балтийское солнце решило побаловать горожан, они дружно высыпали на улицы и бульвары, окружающие Старый город. В городском канале, словно в разгар лета, на радость детворе плескались белоснежные лебеди. С Даугавы доносились гудки пароходов. Ратушная площадь была расцвечена национальными флагами. Возле каменной статуи рыцаря Роланда, по обыкновению, толпились желающие сфотографироваться. У Дома Черноголовых работали многолюдные кафе. На стоянке поджидали клиентов несколько извозчиков и такси.

Ждал своей очереди и уже знакомый нам бордовый «Пежо». Увидев, что очередной пассажир – высокий, с прекрасной выправкой господин лет пятидесяти на вид, одетый в модное облегающее пальто, – распахнул дверцу, усатый водитель предупредительно обернулся к нему и спросил по-латышски:

– Куда прикажете?

– На Гертрудинскую, любезный, – отозвался пассажир по-русски.

– С нашим удовольствием, господин хороший, – тут же перешел на русский и водитель, включая зажигание.

Пассажир неторопливо, основательно угнездился на заднем сиденье. «Пежо» осторожно вывернул с многолюдной площади, обогнал нескольких извозчиков и направился к выезду из Старого города, туда, где брала старт главная магистраль латвийской столицы, улица Бривибас – Свободы, до революции носившая название Александровской.

Минуты четыре ехали молча. На пересечении улицы Бривибас и бульвара Аспазии водитель, не оборачиваясь, негромко проговорил:

– Здравия желаю, ваше превосходительство.

– Здравствуйте, господин полковник, – нисколько не удивившись, отозвался немолодой господин в модном пальто. – Какие новости?

Брови таксиста иронично дрогнули.

– Помилуйте, Алексей Кириллович!.. Все новости у вас.

– И тем не менее все контакты с великобританским… э-э… – Пассажир замялся и заерзал на сиденьи.

– Посольством, Алексей Кириллович, – усмехнулся таксист, переключая скорость, – договаривайте смелее, лишних ушей нет.

– Я хотел сказать «другом»… ну, в конечном счете да, посольством, – неохотно согласился пассажир, – все эти контакты идут через вас, Павел Дмитриевич. Так что я вправе ждать от вас отчета по этому направлению. Встречались?

– Встречались, – кивнул Павел Дмитриевич. – Наш великобританский… хм… «друг» в свою очередь ждет отчета от нас.

– В каком смысле? – недовольно нахмурился немолодой господин.

– В прямом. – Водитель совершил замысловатый маневр, чтобы обогнать идущий впереди черный «Додж» с литовскими номерами. – Он требует от нашей организации конкретных действий против Советов. Причем эффективных и эффектных, на уровне РОВСа. Иначе… – Он выразительно провел себе ребром ладони по горлу.

Пассажир нахмурился еще сильнее.

– С чего это вдруг? – с явным неудовольствием проговорил он. – Все было так хорошо, и вдруг… К тому же легко сказать – эффективных! Они в курсе, сколько боевиков чекисты перехватили на границах за последние месяцы?! Пять дней назад в Петербурге начался суд над кутеповцами, перешедшими финскую границу. Вот вам и уровень РОВСа!..

– Алексей Кириллович, – перебил водитель, – англичан не интересуют лирические детали. Им нужна конкретика. Они же разорвали дипотношения с красными. Готовятся к войне. Вот и от нас требуют решительности. Или же попросту лишат финансирования.

Пассажир поморщился.

– Остановите машину, голубчик, – негромко попросил он. – Голова разболелась от гула…

Водитель послушно свернул с шумной улицы Бривибас на тихую Гертрудинскую, причалил к тротуару на небольшой восьмиугольной площади, на которой располагалась высокая, красивая готическая церковь святой Гертруды, и заглушил мотор. Пассажир тер ладонью лоб, выражение его лица было страдальческим.

– Черт, как же скверно зависеть от чужих денег, а… – тихо проговорил он словно сам себе.

– Алексей Кириллович, – полуобернувшись к пассажиру, неторопливо произнес таксист, – у меня есть кое-какие мысли по этому поводу. Вы знаете, что недавно в Совдепии был осуществлен целый ряд терактов. Бросили бомбу в московский пункт пропусков ОГПУ, ларионовцы взорвали клуб… Англичанам все это нравится, они одобряют такую активность. Но ведь это все на самом деле – так, мелочи. Из пушки по воробьям. А вот это – не мелочи. – Он вынул из кармана кожаной куртки сложенную вдвое газету и протянул пассажиру.

– Что это? – полюбопытствовал тот.

– «Ленинградская правда». Вторая страница, заметка сверху.

Работа портового грузчика никогда не была сладкой. А уж если вкалывать приходится в такую собачью погоду… «Хотя почему собачью? – думал Владимир Сабуров, взваливая на плечи очередной тяжеленный ящик. – Обычная рижская погода. Сентябрьская. Еще и дождь не слишком сильный». Сегодня дождь действительно не очень досаждал, от него можно было вполне скрыться под дождевиком, а вот ветер, что налетал с Даугавы, больно хлестал по лицу и забирался под полы плаща.

По Даугаве, сипло гудя, двигался латвийский ледокол «Кришьянис Валдемарс». У причала грузового порта разгружался американский пароход «Sea Diamond». Деловито свистел маневровый паровоз, перегоняя вагоны на запасную ветку. Медленно ворочали длинными шеями портовые краны. Грузчики, обливаясь потом и смахивая дождь с лиц, осторожно сносили по сходням ящики и ставили их на подводы, возле которых курили в кулак возчики. Фыркали могучие немецкие лошади-тяжеловозы – кладруберы.

Пожилой артельщик, всмотревшись в вереницу грузчиков, сделал Сабурову знак рукой.

Артельщик был из русских староверов, родом из Режицы, ставшей сейчас латвийским Резекне; в Гражданскую был фельдфебелем в Северо-Западной армии и хорошо относился к Владимиру. Опустив свой ящик на подводу, Сабуров вопросительно взглянул на начальство.

– Слышите, Владимир Евгеньевич, там это… – артельщик замялся, комкая в кулаке рыжеватую бороду. – Там сейчас опять соседи ваши звонили на проходную. Говорят, матери вашей худо.

Владимир опустил голову. Опять?..

– Побегу, Василь Данилыч, – тяжело вздохнул он, стягивая рукавицы. – Прикроешь меня?

– Да я-то прикрою, – неопределенно отозвался артельщик. – А вот меня начальство прикрывать не будет. Знаете сколько за прошлую вашу отлучку с меня начальник смены слупил? Десять латов. – Он сплюнул и махнул рукой. – Ладно, бегите. Смотрите только, добегаетесь так скоро… до увольнения.

Владимир смолчал. Что тут возразишь?.. Он только благодарно кивнул артельщику и торопливо зашагал по грязному пирсу по направлению к городу. Думал он уже только о состоянии матери…

Самый близкий человек на земле. И самый родной… Какая болезнь была у матери, сказать не мог почему-то ни один врач. Ясно было одно – здесь, в гнилом рижском климате, она медленно но верно умирала. На юг бы ее… Живи они в России, повез бы в Крым – в Ялту или Алушту. Но там сейчас были большевики, а итальянские, черногорские или болгарские курорты Сабурову не по карману. Платили в порту скудно, но и такую работу он искал несколько месяцев. Невольно помогли грузчики, которые додумались в мае устроить забастовку с требованием повышения зарплаты. Тогда вышвырнули на улицу сразу сто пятьдесят человек.

Погрузившись в невеселые мысли, Владимир не сразу услышал окрик Блауманиса – низенького плотного латыша, начальника смены. В прошлом он тоже служил в русской армии, был старшим унтером в латышском стрелковом батальоне. Но это нисколько не мешало ему с особым злорадством придираться к бывшим офицерам. Он вышел навстречу Владимиру из-за подвод, груженных бочками с вином. Маленькие заплывшие глазки уставились на грузчика с подозрением.

– Эй, куда собрался? – с сильным акцентом спросил Блауманис по-русски.

– Меня артельщик отпустил, господин Блауманис, – ответил Сабуров. – Матери плохо…

– Вашей матери всегда плохо, юноша! – повысил голос Блауманис. – А мне из-за вас убытки нести?

– Я отработаю, – упавшим голосом пробормотал Владимир.

Но Блауманис в ответ презрительно поджал губы:

– Может быть. Только уже в другом месте. Я ваши постоянные отлучки терпеть не намерен, так что вы уволены.

Кровь ударила Сабурову в голову. Сжав кулаки, он шагнул было к начальнику смены. Латыш торопливо отпрыгнул в сторону, его бурое, похожее на старую картофелину лицо мгновенно побелело.

– Но-но-но! – смешным тонким голосом вскрикнул он. – Мне что, полицию звать?!! Вон отсюда!..

Но Владимир уже пришел в себя. Блауманис действительно мог вызвать полицию – с русскими, тем более занятыми на черных работах, в Латвии не церемонились. А ведь дома ждала больная мать. Он – ее единственная опора и надежда. Кто позаботится о ней, если его упекут в тюрьму за оскорбление начальства?..

Тяжело дыша, Сабуров сплюнул на пирс и, разжав кулаки, двинулся к выходу с территории порта. У самых ворот он перешел на бег.

Глядя ему вслед, Блауманис пробормотал себе под нос:

– Одни убытки от этих русских.

Иногда, в минуты хорошего настроения, Владимиру нравился город, куда занесла его судьба. Рига чем-то напоминала его родной Петербург. Здесь так же пахло морем, тоже была большая река в центре города, улицы продувались балтийским ветром. И архитектура тоже напоминала питерскую: центр Риги был застроен лет двадцать назад красивыми каменными домами в стиле «модерн». Кроме того, совсем недавно, еще десять лет назад, это была Россия – пусть нерусская, но все же своя. До сих пор на брандмауэрах многих домов можно было увидеть не закрашенную латышами дореволюционную рекламу – то велосипедов «Лейтнеръ», то коньяков Шустова, то папирос «Дора».

Но любоваться городом, будучи при этом его полноправным жителем и являясь бесправным эмигрантом, которого пустили переночевать из милости, – большая разница. И гораздо чаще, чем радовала, Рига давила на Владимира убийственной, мертвящей тяжестью. Эта тьма овладевала им где угодно – и на набережной Даугавы, и в парке Бастионная горка, и посреди обычной уличной толкотни…