Читаем Выявить и задержать... онлайн бесплатно

Лошадь вынеслась из чащи, и теперь по правую руку, за сосновой порослью, раскинулась равнина. Была весна. В природе царствовал «Алексей — с гор воду покати». Ручьи тут и там то зажигались, то гасли, и оттого равнина двигалась, как движется озеро в порывах ветра. Поблескивали талой водой купола церкви в волостном селе Никульском, верстах в пяти отсюда, высокие и тонкие трубы паточных и терочных заводов, железная кровля крыш на избах. А впереди, на той стороне реки, за буграми, чернел не отошедший еще от зимнего холода лес.

Стрелка остановилась у кустов ивняка, и сквозь паутину сучьев Костя увидел его. «Комендант смерти» с обрезом за спиной бежал на другую сторону реки по льду, вскипавшему под солнцем, источенному промоинами, как гнилая ветошь прорехами. Был он похож на огромную птицу с подбитым крылом, которая тщетно силится взлететь в небо, залитое малиновым соком заката.

Намотав поводок на пальцы, Костя вытянул из кармана дубленого полушубка кольт.

— А ну, вернись, эй!

Крик слабо отдался в крутых зализанных берегах. В наступившей тишине звонче захрустели под копытами лошади слипшиеся комья снега. Она вдруг всхрапнула, — может, волки померещились ей в глубоких оврагах под соснами, поджала вислый живот, двинулась в сторону.

— Эх, черт бы тебя! — сердито воскликнул он, резко натягивая поводок. Повернул голову и даже замер от удивления. Будынин по пояс ввалился в реку, карабкался яростно к берегу, раскидывая руками льдины; явственно доносились до ушей Кости плеск и бульканье. И странно — неожиданно ему показалось, что эта ледяная вода хлынула волной вверх по косогору. Вот она в сапогах, вот за полушубком, подымается по спине к затылку с такой быстротой, что его зазнобило, заломило всего, как знобит и ломит застуженного человека. Но рука, сжимающая оружие, была тверда. Лошадь застыла тоже, как бы показывая этим, что она из волостной милиции и службу свою знает. Ничто не мешало Пахомову, сотруднику первого разряда губернского уголовного розыска, метко послать пулю в эту широкую спину под черным френчем или же в рыжие до плеч космы. Но пуля или остудилась в реке, или тюкнула глиняный бугор, или просто скользнула по корягам. Потому что сразу после выстрела Будынин вылетел на берег, успел даже оглянуться, махнуть винтовочным обрезом. И тут же косо вломился в кусты, исчез.

Костя посидел немного, все ждал — ну-ка стон раненого послышится в предвечерней тишине или же хруст веток. Но берег молчал — лишь в кустах журчали ручьи, падая на лед с глухариным бормотаньем.

— Теперь не догнать, — сказал словно бы лошади. — Где там... по такому льду, по такому лесу.

Он уронил руку с кольтом на полушубок и тоскливо выругался.

Северный ветер начал крепчать. Лес окутался синим сумраком, кусты потемнели в сером снегу. Вроде бы и не стлались тучи, а сыпалась невидимая глазу изморозь, липла, как мошкара. От нее набухали щеки, ресницы, даже стыли колени, и он растирал их ладонью.

Как же он промахнулся?.. Доложи о выстреле начальнику губернского уголовного розыска Ярову — подмигнет насмешливо, пофыркает носом и скажет: «Промахнулся — считай, что пуля сидит в тебе».

В памяти всплыла невысокая, с острыми плечами фигура Ивана Дмитриевича. Может быть, именно сейчас, как бывает часто, он стоит у окна в своем кабинете и оглядывает задумчиво площадь. Видит за черными, точно опаленными пожаром, стволами лип красные каменные ребра церквушки с глазастой колокольней, слабые отблески света на полукруглых и высоких окнах магазина бывшего чайного купца Перова, узкую булыжную улицу внизу, полную стрекота пролеток, грохота запряженных в санки ломовых лошадей, а еще — насупленные фонари на столбах возле театра, редкую цепочку пешеходов, ускользающий в жерло каменного лабиринта одинокий вагон трамвая.

Так он стоял день назад. Руки за спиной сжимали бумагу — телефонограмму из уездной милиции. И непонятно — советовался ли начальник уголовного розыска, приказывал ли — голос был тих и спокоен до странности. Только страдальчески морщилось лицо с темным угольником бородки.

— Убийцу семьи агронома, Пахомов, надо выявить и задержать. Знаю, что на тебе дело «ширмачей» Сибрикова и Зяблика. Подождут эти дела. Не принимаю во внимание твой резон, будто немало в розыске стало боевых агентов, вернувшихся с гражданской войны. У тебя опыт. Тебе и ехать на подмогу к уездным товарищам. Сам знаешь, что в Никульской волости нет уголовного стола. К тому же ты из деревни... В общем, тебе доверяю я это дело...

Зря, выходит, доверил... Рука Кости вскинулась, чтобы шлепнуть лениво бредущую лошадь, но лишь легла мягко на лопатку, ощутила жидкие мускулы, говорящие о старости животного, о том, что оно повидало на своем веку и трудные дороги, и погони по лесам и полям, и бескормицу. Погладил ее нежно, похлопал. Стрелка отозвалась благодарно коротким гортанным храпом. И тотчас же, как вспугнутая, поднялась с ледяного мыска, над увалом впереди стая чаек, грузно закачала точно намокшими крыльями. Лошадь приостановилась, кося янтарный глаз. Костя не понукал ее, в свисте ветра ему послышался шелест крыльев птиц. Почувствовал внезапно грусть от одиночества среди водного разлива, среда пустынных тихих лесов, лишь на миг разбуженных выстрелом. И подумалось: где-то стучит сейчас колесами та теплушка, в которой ехал в уезд с заданием от самого начальника угрозыска. Кто-то готовится спать на железной койке в уездном милицейском общежитии, где ночевал он прошлую ночь. Едет ли, поставлена ли в сарай почтовая телега, на которой качался пятьдесят с лишним верст в волостное село Никульское. Тихо, поди-ка, стало в Никульской волостной милиции. Утром там что ярмарка: делили волостные милиционеры чугунки да сковороды между собой. А с ними начальник волостной районной команды милиции Колоколов Федор Кузьмич, настоящий хозяин этой вот Стрелки. Ну, что ж, у волостных семьи, запашка, хозяйство... Вот агроному из совхоза ничего не надо. Ни сковородок, ни чугунков. Потому что нет в живых жены, нет сына, которому на пасху тринадцать бы полных лет...

Припомнился высокий человек с седеющими висками, агроном Фомичев. Сидел в конторе за столом, на котором горой связки книг, и тер синие, как у утопленника, щеки ладонями, сдерживая слезы. Не говорил, а шептал бессвязно:

— Колька картошку чистил... Упал без слова. Жена сначала ранена была в спину. Очнулась от боли, не в себе, криком стала просить, чтоб ее этот изверг пристрелил.... Пристрелил... одной рукой... Потом портного... За меня портного принял. В очках тоже был он... Лежал у дивана, а из-под ног лужа крови... Прибежал я с завода на выстрелы. А он исчез уже... Только девица на диване. Наниматься пришла в совхоз, она и поведала все.

И шепотом, также свистящим, умоляюще глядя сквозь запыленные стекла очков:

— Найдите его, товарищ агент... Найдите... и мне для приговора... Найдите...

Костя не ответил ему на это, а только спросил:

— Куда мог сбежать Симка?

Агроном как-то сразу стих, снял очки, протер:

— Говорят, возле усадьбы Мышкова видели человека в черном. Может, это и есть он...

Фомичев проводил его до околицы, показал дорогу к усадьбе Мышковых. И едва Костя отъехал, за пригорком, вдали, заметил сизый дымок сушилки...

Теперь Костя вспомнил, как он повернул к сушилке, вошел в нее осторожно, с оружием наготове, и обнаружил старика-нищего возле горящих в топке дров. Большая голова под драным малахаем, лицо в пенной бороде. На нем подпоясанный красным брючным гашником армяк, сапоги. На костлявой груди под армяком словно прирос тяжелый серебряный крест. Как не сняли с него этот дорогой крест на дорогах, полных бандитского и уголовного сброда? Цедил сквозь зубы о том, что ноют у него ноги в валяных сапогах, намокающих часто, что много бродит по монастырям да церквам, по ярмонкам да гульбищам за куском хлеба, за глотком воды. И что продувает его сквозь армяк, и шапка, с какого-то старца, изношенная, не греет. А еще, что из голодного он края, из соленых степей, зовут дедом Федотом. Добро будто бы сгорело в огне, подался сюда к родичам, а родичи рассыпались в такое смутное время по разным сторонам, не сыщешь. И один путь у старика — на вечный покой.

Слушал старика, и, наконец, стала рождаться тревога. Чутьем уловил, что он не один был здесь. Чутье это пришло к нему за годы работы в угрозыске, там, в притонах и «шалманах», среди шпаны толкучего рынка, на допросах.

Нет, старик ничем не выдал того, другого человека. Лениво жевал хлеб, шаркал ногами. И следов не было: окурков ли, подошвы сапога, обрывка бумаги, клочка материи. Но что-то заставляло думать, подозревать. И он спросил:

— А где тот, что с тобой сидел, дедка? Ну, грелся около печки?

— В дверь ушел, — равнодушно ответил старик. — Вдруг встал и шмыг на улицу. А вскорести и ты подъехал. Новый человек. Ну, мне и хорошо. Все не один, поговорить есть с кем.

И все клонил голову, прятал лицо. Костя сказал, пытаясь углядеть под космами бровей слезящиеся льдинки его глаз:

— Он был в черном френче?

— Похоже что...

— А на ногах желтые ботинки?

Старик тут поднял голову, усмехнулся и сразу же погасил усмешку, даже закрыл рот ладонью, точно стыдливая девица:

— Все знаешь, а спрашиваешь... Только не видал я ботинок... Не гляжу, кто в чем ходит по этой грешной земле...

— Под носом у тебя были эти ботинки, а не видел?

Костя едва не дернул от злости старика за его скукоженный армяк, но, опомнившись, выскочил на улицу и вот тут, наконец-то, разглядел огромные, как у медведя, следы на жидком месиве весенней грязи. Они вели по тропе в лес... Вскочив в седло, погнал лошадь, настегивая подобранным хлыстом, так что до сих пор не отойдет животное: ноги подрагивают и бока еще дымятся, а в уголках губ стынет пена с розовыми хлопьями.

— Не сердись, — пригнулся к седеющей гриве. — Только больно крупный громила ушел...

Стрелка совсем осмелела, слыша в голосе доброту, и, как слепая, медленно понесла ноги через тропу к кочкам, обросшим мхом, потянула к ним разбухшую от жил шею. Он дернул поводок, и лошадь послушно, в размет принялась раскидывать копыта.

Старик сидел все на том же месте у печи. Он оглянулся на вошедшего, спросил нехотя:

— Догнал?

— Нет, ушел за реку...

— Слышал я выстрел, — так же нехотя, но уже с облегчением в голосе, продолжал старик. — Ну, думаю, одним меньше в этом мире, другим больше в том, лучшем.

Костя подсел рядом на кучу битого кирпича и искоса глянул на старика. Борода его, пегая от седины, поблескивала, будто тлела в жару печи, глаза все так же были прикрыты веками. Казалось, старик засыпал, но вот качнулся вперед, сказал еще:

— Больно легко, поди-тка, от пули помереть.

Костя не ответил. Он подумал вдруг с отвращением, что совсем недавно на этих же кирпичах сидел Симка Будынин — так же смотрел в огонь, как и старик, ловил ладонями языки пламени... Один он появился или же с бандой Осы?

С девятнадцатого года гуляет эта банда, с июльской ночи, когда дезертиры — сыновья заводчиков и кулаков — разгромили в селе Игумнове сельсовет, забили насмерть пятерых красноармейцев из отряда, присланного за хлебом и картошкой для голодающих революционной России. Едва появились в волости части особого назначения с пулеметами, как рассыпалась банда, а частью ушла в соседнюю губернию.

К осени двадцатого года снова объявилась во время польской войны. Опять двинулась по деревням и селам, убивая советских работников, кооператоров, освещая себе путь факелами горящих изб и школ. Той же осенью задумал Оса связаться с Савинковым и украинскими бандами. Это чтобы действовать сообща. Направил к нему одного из своих сообщников, грамотея, бывшего писаря Никульской волостной управы Григория Солонцева. Пьяница Солонцев подвел. Достал самогону на деньги, которые дали ему на дорогу, в пристанционном отхожем месте затеял драку с пьяными тоже субъектами. С разбитым носом, в злобе великой стал грозить мужикам. Кто-то сообщил в милицию. Здесь отрезвевший сразу Солонцев без ломанья и отнекивания выложил все о себе. Посланные в лес части особого назначения снова растрепали банду. Больше сотни дезертиров сдалось в плен, а вот главные в который раз ушли от погони. Всю зиму двадцатого скрывались в лесу в блиндажах или же у «темняков» — деревенских богатеев, служивших банде в качестве наводчиков и укрывателей. Теперь снова выходят на «большую дорогу» — так надо понимать происшествие в совхозе.

Почему Симка здесь, в трех верстах от своих жертв? Один ли он, с бандой ли?

Вопрос этот не давал покоя. Костя схватил обгорелый шкворень, заворошил им угли, заставляя их снова, как в гневе, наливаться иссиня-красным огнем. Отбросив шкворень, оглянулся на старика:

— Ты мне, дедка, скажи, откуда этот к тебе в сушилку явился? С какой стороны?

— От Хмелевки, — с какой-то доброжелательностью ответил старик. — Сам он мне сказал — мол, шлепаю от Хмелевки.

— Долго ли он был с тобой?

Старик вытер влажные губы, подумал немного, ответил, а голос стал каким-то робким и неуверенным:

— Да почти тут же собрался. Только сел, как собрался да в двери. А чтой-то ты, парнишка досужий, все спрашиваешь да и спрашиваешь? Или так тот детина понадобился тебе? Небось он супротив тебя идет?

— Еще и как супротив, — вздохнул Костя. — Убийца тот детина, найти его надо, дедка. Сам-то знаешь ли его?

Старик перекрестился, стал натягивать на голову драный малахай.

— Ничего он тебе, дед, не говорил? Ну, дескать, куда пойдет?

— Эх-ха, — бормотал «божий странник», шаря палку в ногах. — Разве же разберешь нынче: кто убивать идет, а кто замаливать грехи.

— Ты, дедка, вспомни все же! — требовательно сказал Костя. — Неужто ничего тебе не говорил он?

— Сказал...

Старик поднялся, стукнул посошком о грязный, жамкающий влагой пол.