Читаем Выбор онлайн бесплатно

Антонов сидел на пенке, обняв колени, и смотрел на огонь. Вокруг шуршали велосипедные шины, рычали молнии палаток, дребезжали алюминиевые кружки и котелки. Где-то уже позванивала гитара, и запевались первые песни. Сегодня у берега Суры встречать начало туристического сезона собралось больше ста человек, и лагерь затихнет только к утру.

Антонову было неудобно сидеть: Лера прислонилась к нему, надавив всей тяжестью тела, но он молчал. Тяжело было и на душе, но, не понимая причин, он не хотел в этом себе признаваться. Он смотрел на огонь, надеясь, что Лера не захочет с ним говорить. Встретив её впервые, Антонов гордился, что его красивая девушка была настоящей туристской, и удивлялся отсутствию серьёзных соперников. Позже он увидел её властность и высокомерие, доходящее до злобы, но какая-то подавленность воли мешала порвать с ней. Она умела вовремя останавливаться, и он оставался при ней, нетребовательный и безотказный.

Из темноты выступило длинное, с большим носом лицо Квашнина.

– П-привет, р-ребята…

– Салют, Квашня! – откликнулись сидевшие у костра.

– Терпеть его не могу, – внятно сказала Лера.

– П-привет, Ег-гор!

Антонов привстал и пожал Квашнину руку. Лера громко цыкнула, но Егор спросил:

– У тебя что в руках, Жень?

– К-карасик!

– А зачем?

– С-съем его.

Лера встала и пересела на другую пенку.

– Ооо, зажаришь или сырым есть будешь? – развеселились подвыпившие парни.

– Сырым. Со-оль есть?

Ему кинули коробок с солью. Квашнин ловко вспорол карасю брюхо, соскоблил чешую и сковырнул жабры. Антонов отвёл глаза, но по одобрительному гулу понял, что Квашнин карася съел. Тот рыгнул и виновато улыбнулся:

– Р-ребят, а запить не-ечем?

– А тебе ещё мало? Ну, давай, плеснём.

– С-спасибо.

Квашнин сел рядом с Антоновым и ещё раз улыбнулся:

– Н-ничего?

– Конечно, сиди.

Квашнину около сорока лет, он худой и очень смуглый. Черты его лица описать сложно – они размыты алкоголем, заметен только большой нос, и, если внимательно приглядываться, грустные карие глаза. Девчонки брезговали им, парни насмехались, но по-настоящему он не был ни смешным, ни противным. В отличие от других алкоголиков, он понимал, что неприятен, и никогда не заводил лишних разговоров. Квашнин участвовал в каждом слёте, в каждом походе, и всегда к вечеру напивался до бесчувствия, а утром садился на велосипед и проезжал десятки километров, не выказывая усталости. Почему он не напивался дома, спокойно засыпая в своей кровати, никто не задумывался. Как-то Антонов спросил его о семье, но тот лишь неопределенно кивнул, то ли на толпу, то ли на велосипед. Трезвым он говорил совсем мало, заикался сильнее, затрачивая по минуте на небольшую фразу, и трезвого его сторонились больше, чем пьяного.

– Услышал, что нормальные люди суши любят, и карасей живых начал есть? – Лере было недостаточно молчаливого пренебрежения.

Квашнин то ли не услышал, то ли не понял, но не стал отвечать. Тогда Лера подняла голос:

– Я спросила, суши любишь?

– Я п-пойду.

Квашнин тяжело поднялся и ушёл в темноту, а Лера, глядя на Егора, обратилась к нему совершенно другим голосом:

– Слава богу… Зачем его зовут вообще…

Антонов грубо ответил:

– Это турслёт. Сюда никого не зовут.

Лера встала и ушла, но Егор не пошёл её догонять. Разговор у костра быстро потёк дальше, а он продолжил молча смотреть в костёр, изредка вороша угли палкой. Было что-то притягательное в пульсирующем свете углей, быстро чернеющих, если откинуть их слишком далеко. Егор был готов просидеть так всю ночь, не отводя от огня глаз и ни с кем не разговаривая. Он слышал Лерин смех, и ему хотелось, чтобы она кого-нибудь встретила и навсегда про него забыла. Но по его плечам ударили ладони Леры:

– Пошли песни петь.

Послушный привычке, Антонов поднялся и пошёл к другому костру. Так быстро забыть, что он шёл ей наперекор, был не в Лериных правилах, но он не обратил на это внимание. У Леры приятный альт, она пела с удовольствием, чувствуя, что понравилась гитаристу, и другие заметили это. Антонову было всё равно, меланхолия не покидала его. Но подходили знакомые, здоровались, заговаривали, а когда предложили ему коньяк, он не отказался. Постепенно Егор развлёкся, повеселел, и, когда гитарист закурил, сам взялся играть. Лера пела, и, глядя на её сведённые брови, он представлял, что влюблён в неё. Незаметно он опьянел, и пел, не отрывая глаз от Леры, сконцентрировав на себе её желание нравиться. В этом и были их отношения – ей был интереснее тот, кто мог сильнее увлечься, а он был готов увлекаться. Почему все смеялись, он понял не сразу.

– Р-ребят, не могу, – почти всхлипывал Квашнин, держа в руках спальник.

– О! Квашня упился – в спальник попасть не может!

– Жена домой не пускает!

– Н-не мог-гу…не открывается…

– А ты попробуй, постучи!

Все были изрядно пьяны, и их веселила такая откровенная беспомощность.

– Ему даже просить не стыдно. Ничтожество!

Сквозь алкогольный туман Антонов плохо различал причину Лериного возмущения. А Квашнин протягивал спальник в никуда:

– Я з-замерзну…

И Антонова подбросило. Он схватил у Квашнина спальник, и почти обнимая его, повёл:

– Жень, какая твоя палатка? Сейчас всё сделаем, не замёрзнешь!

– Не пропадёшь, Квашня! – веселились у костра.

– А Егор у нас теперь мамочка для алкашей! – крикнула вдогонку Лера.

Антонова словно дёрнуло, но он не обернулся. Он выгреб мусор из палатки Квашнина, разложил коврик, помог Жене влезть в спальник, и застегнул его.

– Если что – зови, – улыбнулся Егор.

– Спасибо.

Квашнин зашлёпал губами, не решаясь что-то сказать, и Антонов, чувствуя это, не уходил.

– Ты д-друг, – просипел, наконец, Квашнин.

– Друг. Доброй ночи.

Антонов застегнул палатку и вдохнул свежего воздуха. От запаха в палатке можно было опьянеть, но ему, с детства, не терпевшего пьяных, не было противно там находиться. На душе стало спокойнее, он пошёл в свою палатку и уснул, несмотря на шум в лагере. Было уже светло, когда в палатку залезла Лера. Хотя Егор не открыл глаза, она догадалась, что он проснулся.

– Ммм, ты здесь, – словно удивлённо протянула она, – я думала, ты теперь с Квашниным спать будешь…

Антонов не реагировал.

– Я даже не знала, что ты такой заботливый…

Лера подождала несколько секунд, и продолжила уже естественным тоном:

– Любишь с алкашами сюсюкаться, значит! Лучше бы карася пожалел, которого он съел! Тот больше стоит! Уродов баловать значит…

Антонов открыл глаза и, глядя в упор на Леру, спокойно сказал:

– Вали!

Лера опешила и попыталась улыбнуться:

– Что? Ты во сне что ли?

– Бери спальник и иди в другую палатку – тебя везде пустят, а из моей – вали!

Лера вскочила, чуть не повалив палатку, и потащила свой рюкзак и коврик. Выбравшись, она несколько раз ударила по палатке:

– Да пошёл ты! Из-за алкаша, урода меня выгнал! Сам урод значит! Пошёл ты! – закричала она во весь голос.

Антонов молча застегнул палатку. Он слышал, как невдалеке Лера укладывается, продолжая поносить и его, и Квашнина, но, не дослушав, снова уснул.

С семи утра начинает припекать солнце, и в палатках, не укрытых тенью или фольгой, становится очень душно. Но лагерь, устав от ночных гуляний, спит, и лишь немногие лениво готовят завтрак. Хоть и он спал немного, Антонов проснулся бодрым, и наскоро поев, выехал самым первым. Проведя велосипед по песочному пляжу, он выбрался на дорогу, и весело закрутил педали, вдыхая лесной воздух. Километров через десять его нагнал Квашнин, и они поехали вместе, думая каждый о своём.

В седьмом часу вечера в магазинах вырастают очереди, хвосты которых, сплетаясь, прячутся между стеллажами и вызывают у стоящих бурные возражения. Вера Ивановна в таких очередях ежедневно стоит, втайне гордясь, что не может ходить за покупками раньше: она работает, хоть уже семь лет на пенсии. На ней стеганное серое пальто и синий берет, который она любит поправлять.

– Молодые люди, – обратилась она к парочке, стоящей впереди неё, – а у вас в корзине молоко «Луговичкин» лежит, оно хорошее?

– Нормальное, – удивлённо ответила девушка.

– Да что-то больно дешёвое. Оно не из сухого молока?

Девушка уже было обратилась к парню, но услышав второй вопрос Веры Ивановны, снова обернулась к ней:

– Нет, в составе только «цельное» написано, а производители обязаны писать.

– Обязаны-то они обязаны… а скисает оно как, нормальная простокваша?

– У нас обычно не скисает, мы успеваем выпить, – девушка вежливо улыбнулась.

– Попробуйте один раз его скиснуть оставить, и по простокваше проверите, хорошее или нет. Это надежный способ!

– Да? Спасибо, попробуем.

Подошёл их черед оплачивать покупки, девушка отвернулась, засуетилась, но потом через плечо сказала Вере Ивановне «до свидания». Вера Ивановна закивала: «всего вам доброго», и прислушалась к писку штрихкодов на кассе. Уже протягивая руку за сдачей, она услышала, как девушка ответила молодому человеку:

– Может быть она одинокая…

Кольнуло что-то в сердце, Вера Ивановна поморщилась. С чувством незаслуженного оскорбления она механически складывала покупки в пакет, и только выйдя на улицу слегка успокоилась. Наверняка речь шла не о ней, потому что её никак нельзя назвать одинокой. Возле дома она уже была в этом уверена.

Переложив пакеты в левую руку, Вера Ивановна открыла дверь. Не раздеваясь, пронесла покупки на кухню, затем зашла в зал, где на диване лежал муж. Не поворачивая головы, он спросил:

– Жрать мы будем сегодня?

– А ты что, голодный сидишь? Так всё сготовлено, только разогреть надо было. Сейчас я всё сделаю. Я почему задержалась: в магазине очередь…

– Да иди уже. Грей.

Быстро раздевшись и вымыв руки, Вера Ивановна положила в сковороду из одной кастрюли отварной рис, из другой котлеты, по две мужчинам и одну себе, и поставила на маленький огонь. Позвала мужа:

– Пойдём кушать, скоро разогреется.

– Как разогреется, так пойду.

– Хорошо, минутки через две приходи.

Вера Ивановна подошла к двери в комнату сына и постучалась. Не услышав ответа, она открыла дверь. Пахло дурными сигаретами, мужским потом и алкоголем. На экране компьютера что-то взрывалось, рушилось и горело, а Серёжа спал. Почему-то Вере Ивановне вспомнилось, какой праздничной была эта комната, когда впервые ожидали прихода Наташи.

– Серёжа, Серёженька, – тронула она сына за плечо, – вставай, сыночек, пойдём, покушаем. Весь день, наверное, голодный…

Сергей открыл мутные глаза и посмотрел на мать, не узнавая её.

– Серёжа, это я, пойдём кушать, – погладила она ему лоб.

– Угу.

– Вставай и приходи на кухню. А я выключу сковородку пока.

На кухне Вера Ивановна разложила по тарелкам ужин и, полностью наполнив водой чайник, поставила его на огонь. Подошёл муж и молча сел за стол, за ним пришёл Серёжа.

– Может помидорок солёненьких достать, а? – заглядывая в глаза Серёже, спросила Вера Ивановна.

– Ты не спрашивай, а поставь на стол, – вместо сына ответил муж.

Муж ел быстро и жадно, Серёжа лениво ковырялся в тарелке.

– Может для аппетиту, бать? – предложил Сергей.

– Ну не спрашивай – ставь на стол, – добродушнее повторил отец.

Серёжа принес бутылку из комнаты.

– Ма, дай рюмки.

Вера Ивановна покачала головой, но рюмки достала и поставила на стол.

– Может и тебе налить? – ухмыльнулся муж.

– Что вы, что вы! А вы выпейте по рюмочке – ничего страшного нет!

Серёжа с отцом чокнулись, разом выпили. Отец продолжил есть.

– Серёженька, ты кушай котлетку-то.

– Бать, может ещё? – обратился Сергей к отцу.

– Не, ну её, горькую. Я б лучше пивка.

– Ну, а я буду.

Серёжа выпил ещё рюмку и откусил котлету, потом встал из-за стола, захватив бутылку.

– Спасиб, ма.

– Да не за что, дорогой, ты и не ел ничего.

Вера Ивановна осталась вдвоём с мужем, ожидая, что тот скажет что-нибудь о Серёже, но он доел, встал и молча ушёл в зал.

Вера Ивановна выключила закипевший чайник и достала из кухонного шкафа большую чашку с фотографией хорошенького мальчика. Бросив в чашку щепотку чая, она залила её кипятком и накрыла блюдцем, и тяжело опустилась на табурет возле окна.

С минуту она разглядывала отражённые очертания кухни на фоне чернеющей улицы, но потом схватила свой телефончик и, держа его на вытянутой руке, стала набирать номер по памяти. Женский электронный голос озвучил все одиннадцать цифр, а после недолгих гудков Вере Ивановне ответил другой женский голос, живой, но уставший:

– Алло, да.

– Наташенька? Алло!

– Да, это я, Вера Ивановна, я слышу.

– Здравствуй, Наташа.

– Здравствуйте.

Вера Ивановна вскочила и встала вплотную к подоконнику, подавшись вперёд, уверенная, что так будет слышно лучше.

– Наташенька, ты дома? Всё у вас хорошо?

– Где же мне ещё быть. Всё нормально у нас… Вы как?

– Ой, спасибо, Наташенька, всё нормально. Я вот с работы пришла, покормила мужиков то своих, – на этих словах Вера Ивановна одновременно как-то дёрнула головой и пожала плечами, придавая фразе шутливости, но потом жалобно добавила, – Серёжа всё болеет.

– Знаю я Серёжины болезни, можете не рассказывать мне!

Вера Ивановна вздохнула и, помолчав, попросила:

– Наташ, расскажи, как внучок мой? Хвалят его воспитатели?

Голос в трубке потеплел:

– Да. Знаете, Наталья Семёновна мне по секрету сказала, что Лёша самый смышлёный в группе, а Ниля Артуровна, это нянечка, его только профессором и называет.

– Ой, какие они! Конечно, конечно, Лёша самый умненький! А на танцах как? Хвалят его?

– Да вот танцы ему не очень нравятся… там всё по счёту надо как-то ходить, а ему по-своему хочется. Думаю его забрать оттуда.

– Ну и правильно, если не нравится – зачем ребёнка мучить. Вот ещё – танцы!

Вера Ивановна, теребила полотенце, не замечая этого.

– Наташенька, а денюжку вам не надо? – Вера Ивановна повторила жест головой и плечами.

– Деньги всегда нужны. Если вам не жалко – не откажемся.

– Как же жалко, что ты. Для внучка чтоб мне жалко было? А когда к вам прийти можно будет?

– Ну, в субботу ко мне сестра приедет… давайте в воскресенье.

– Конечно. Давай. Наташ, а можно мне сейчас поговорить с Лёшенькой?

– Он мультик смотрит, вряд ли станет разговаривать.

И куда-то вне трубки голос крикнул: «Лёш, с бабой Верой будешь разговаривать?» и до Веры Ивановны донеслось звонкое: «Не-е-ет!»

– Ну, вот видите. В воскресенье придёте, поговорите.

– Да, да, конечно.

– До свидания, Вера Ивановна.

– До свидания, Наташенька… а как у него с письмом?

Но голоса в трубке больше не было. С маленькими телефонами даже не оставалось гудков, этого мягкого многоточия, к которому можно было бы прислушиваться. Сразу начиналась тишина – точка.

Вера Ивановна опять вздохнула. Сняла с чашки блюдечко и осторожно отхлебнула чай. Удивлённо повернулась к своему отражению:

– Надо же, остыл, пока разговаривали.

И благодарно улыбнулась.

Весна пришла в город ранняя. На глазах исчезали серые рыхлые островки, и к марту не осталось снега даже на теневой стороне домов. Люди с радостным удивлением надевали лёгкие ботинки (шагать по сухому асфальту в зимних сапогах было ещё удивительнее), тонкие пальто и куртки. В апреле многие выходили из дома в футболках; зацвела вишня.