Читаем Встреча онлайн бесплатно

Я напрасно рассчитывал на лыжи. Гоночные, слишком узкие, они оказались совершенно непригодными на глубоком рыхлом снегу. К тому же крепления плохо подходили к широким кирзовым сапогам, лыжи были неуправляемы. Я пытался снять их и идти пешком, но это было еще хуже: слишком много снега намело на этой стороне горы. И тогда я снова всунул широкие носки сапог в узкие крепления и полез в гору "лесенкой", то есть боком-боком, крепко впечатывая каждый шаг.

Проводник Евгений на своих охотничьих лыжах поднимался скоро, позволяя себе "пробежки" то в одну, то в другую сторону, преодолевая крутые подъемы "елочкой".

Казалось, главное — это взобраться на гору, но основные мучения начались именно на спуске. Проводник спускался длинными "галсами", я попробовал так же по его следу, не получилось. То есть сходило до поры, но вот лыжи под ногами неожиданно и коварно провалились, а тяжелый рюкзак по инерции, все тащил вперед, и я, естественно, рухнул, зарылся в снег с головой, опасно подвернув руки, ноги; долго лежал так, тяжело дыша, пока не осознал, что помощи ждать не от кого, надо выбираться самому, своими руками и ногами. Несколько таких коварных падений совершенно обессилили меня. Я стал очень осторожным, боязливым; там, где можно было спокойно спуститься напрямую за секунды, я медленно, "но верно" шел затяжными галсами метров тридцать в одну сторону, затем столько же — в другую.

Не знаю, что думал обо мне Проводник. Но догадаться можно: человек впервые встал на лыжи и оттого так неловок, неуклюж, попросту — слаб. Но я вырос на лыжах в горах Урала. Подростками мы целыми днями гоняли за зайцами; в институте я имел по лыжам спортивный разряд; я всю жизнь любил лыжи, лыжные прогулки. Тем комичнее казался нынешний путь. Гладя на себя со стороны, я бы тоже, признаться, пожалел себя, посочувствовал за неумение, дилетантство. Что ж, бывает.

Внизу, у речки, мы отдыхали. Вернее, Проводник дал возможность отдышаться мне, походить свободно на выкрученных ногах. Была бы возможность, я бы снял нижнее белье и выжал, но сделать это на морозе, на ледяном ветру можно было, лишь совершенно перекрутив вместе с руками-ногами еще и голову…

Затем с десяток километров мы бежали долиной, след в след, и это было не только не обременительно, но в какой-то мере и приятно даже. Но потом начался новый, очень крутой подъем, и я понял, что пробежка по равнине была дана мне как милость, чтобы накопить силы к решающему броску.

Здесь, на крутом склоне, тяжело пришлось и Проводнику, я видел, как он по соседству пробивается наверх "елочкой", срываясь и падая и тоже в решающие моменты, переходя на "лесенку". Мешали мелкий кустарник и деревья, обильно разбросанные повсюду, мешали корни, камни, глубокий проваливающийся снег; препятствовало, казалось, все, но шаг за шагом мы все же пробивались вперед…

Вскоре я понял, что больше не в силах сделать и шагу. Я сбросил рюкзак и, отдышавшись, подвесил его на ближайший сосновый сук. Затем снял лыжи и стал ползти вверх, медленно, как альпинист, ища опоры для рук, для ног.

Евгений оторвался далеко вперед, его не было ни видно, ни слышно. Не у кого было спросить, как далеко еще до цели. Я полз по его следу совершенно механически, отупело, думая лишь об одном: когда же все это наконец кончится?!

Стало темнеть. Для полноты ощущений не хватало только этого — ночи, темноты и самого себя, отвоевывающего у коварной горы метр за метром…

Наконец, взглянув вверх в поисках Проводника, я увидел метрах в пятидесяти от себя избушку, вернее, только крышу ее, с трубой и дымком. Эта труба с дымком, такая домашняя, уютная, и прибавила силы; цель стала близка.

Сверху показался Проводник. Я, признаться, не ожидал увидеть его здесь снова. Но он был уже без лыж, налегке, спускался в сторонке. Я понял, что он вышел встречать меня. Как когда-то там, у Белухи…

— Перебирайся сюда! — издали крикнул он, — здесь вроде тропинка…

Я выбрался на тропу, она оказалась вполне пригожей. Вероятно, Саша с Леной время от времени пользовались ею, спускаясь к ручью. Я объяснил Евгению, где оставил рюкзак и лыжи. Он коротко кивнул головой:

— О'кей, сделаем.

Далее мы разминулись: он направился вниз — за моим рюкзаком и лыжами, я — наверх.

…Саша поджидал у избушки. Я не видел его ровно два года. Но сейчас не время было рассматривать человека; мы просто поздоровались: "Привет, привет!" — как будто виделись совсем недавно, и он пригласил меня внутрь избушки.

— Здравствуйте люди добрые! Здравствуй, Лена! — сказал я, входя. — Мир дому вашему! Мир пополнению! Мир всем! Избушку эту и избушкой-то назвать трудно: сразу, в метре от входа, как-то в углублении, в яме, приютилась самодельная печка, обыкновенная железная духовка, приспособленная под печку, обложенная камнями; чуть левее — полочка с посудой, трехлитровые банки с крупой; а еще левее— во всю стену, то есть метра на два с половиной длины — топчан или деревянные нары, покрытые одеялами, покрывалами, всякими одежками… Сверху над нарами — крохотное и продолговатое, как амбразура, оконце. Внизу, совсем уже по левую руку, напротив печки, как раз — трехмесячный младенец на одеяльце. Он совершенно раздет, сучит ручками и ножками. Над печуркой натянутые веревки, на них сушатся пеленки. Круг замкнулся. Я раздеваюсь до трусов. Вот теперь, на месте, в тепле, можно выжать белье. Лена развешивает его над печкой, сдвинув пеленки, дает Сашину сухую рубашку. Хорошо!

Теперь можно вытянуться на нарах, минутку полежать без движения, выбросить из головы предыдущий кошмарный путь. А после сесть, ноги в позе Лотоса, и снова поздороваться уже сразу с обоими — с Александром и с Леной; поздороваться с малышом О'Джанчиком и посмотреть ему в глазки.

Лена берет малыша на ручки. Шейка его еще слаба, головка не держится, мать поддерживает шейку ладонью. О'Джан таращится на меня во все глаза, пускает пузыри, малыш как малыш… Наверное, я первая игрушка для него в этой обители, причем игрушка живая.

Хочется взять младенца на руки, покачать, поиграть, поулюлюкать там, но… Но я пока не знаю как вести себя с ним, многое пока меня смущает. Скоро возвратился Проводник. Разгрузили рюкзаки с продуктами, разложили все по местам — в ящики, бидоны и прочую тару. Лена пригласила отужинать.

Саша "организовал" быстренько какой-то ящик посреди постели. Расселись все кругом, ноги под себя или "калачиком". Лена поставила на ящик кастрюлю с кашей, выдала ложки. Мы приступили к трапезе.

Разговор, как обычно в таких случаях, — о многом сразу и, собственно, ни о, чем серьезном; для серьезного, разговора время впереди. По крайней мере, я так надеюсь.

Уже с первых минут встречи я заметил, что Саша часто как бы хватается за грудь, морщится от боли, постанывает даже, но тихо, сквозь зубы, сдерживая себя. Потом, вероятно, боли стали сильнее, и он перестал сдерживаться, и сполз с нар, и присел, согнувшись пополам у печурки, произнося время от времени: "Ой, больно… Ой, как больно, не могу…"

Боль другого — всегда и моя боль тоже, и сердце разрывается, когда не можешь помочь, не знаешь как… Ну чем я могу помочь? Наверное, никак и ничем, только разве своим состраданием и сочувствием, своей готовностью прийти на помощь, хотя бы и мысленно…

Вскоре его страдания стали невыносимы. Он мучился там у печки, в углу, громко стонал; мы молчали или говорили коротко, шепотом.

Заплакал ребенок и тоже стал кричать безудержно, в голос. Лена взяла его на руки, прижала к себе, успокаивая, укачивая. Пояснила немногословно:

— У него тоже боли. Страдает, бедняжка, и днем и ночью.

— Может быть, врачам показать?

— Зачем? Не надо никому показывать. Это трансмутационные боли.

— Как?! — не выдержал я. — У ребенка — трансмутация? Открываются центры?

— Нет, центры у него открыты. Изначально открыты, с рождения. А сейчас — Огненная Трансмутация всего организма. Так надо, скоро пройдет.

Неужели и у младенцев возможно такое? Первый раз и слышу и вижу. Но мать уверена: трансмутация у О'Джанчика, скоро пройдет. Это даже хорошо: отмучится сейчас, пока несмышленыш, зато не придется страдать, когда повзрослеет… А что у нее самой? Тоже боли?

— Нет, у меня полегче… Переболело в свое время, сейчас легче.

— Лена! — окликнул Саша слабым голосом. — Спроси, когда все кончится, Ой, больно… ой, не могу терпеть…

Лена сосредоточилась на минутку, прикрыв глаза.

— Учитель говорит; потерпи чуть-чуть… Сейчас Волна Сознания Божьего пройдет, станет лучше. И действительно, через несколько минут Александр снова подсел к нам; он все еще постанывал, но уже реже, не столь жалобно…

Кажется, в одном из писем Елена Ивановна Рерих признавалась, что боли при трансмутации очень сильны и раздирающи… Похоже на то, как если бы человека подвешивали на крюк за ребро и оставляли в таком положении надолго. Вот почему, и Саша постоянно повторял в последнее время: трансмутация — это ад, ад…

Наконец он совсем успокоился, и тогда я спросил:

— Очень болит?

— Не болит, тут другое. Пожар на клеточном уровне. Сгорание живой плоти.

— Сгорание в Анахате?

— Не обязательно. Сейчас — да, схватило четвертый центр. А до обеда "работала" Манипура.

— То есть трансформация как бы гуляет по центрам?

— Да, как бы…

— Но, может, замечена последовательность?

— Никакой. Но причина есть, и она не столько во мне, сколько — в вас, в вас! Как не понимаете?! Вы создаете скверну скверным своим мышлением, а Я, ваш Жизнедатель, пережигаю эту грязь своим Огнем. Просто, как дважды два. Я здесь в тяжкой работе, в труде непрестанном, духовном, в страданиях неимоверных добываю по крупицам Живую Жизнь, что есть Огонь Небесный, добываю для вас, отдаю всему человечеству, вот, в частности, ему, Евгению, чтобы он стал виден в Боге, чтобы пришел к совершенству в Боге Едином. Но что делает он, Евгений? Стремится ли он к Единству в Боге? Александр обращался, к Проводнику, ждал ответа. Но тот молчал, склонив голову, не поднимая глаз. Откровенно, я не привык видеть его таким покорным, пришибленным.

— Но ты, Евгений, — продолжал, Алекс Андр, и в голосе его слышалось раздражение, — ты, будучи безрассудным, как и остальные, тебе подобные, разбазариваешь переданный тебе Огонь Небесный в спорах с глупцами, раздаешь, не думая; направо-налево… Я тебя заряжаю тут, в страданиях, а там, в миру, тебя разряжают, пьют из тебя с таким трудом добытую Живую Жизнь; прежде всего это относится к твоей жене Надежде Ивановне. Сколько можно, говорить! Я добываю Огонь на грани физических возможностей, стараюсь, чтобы, тебя не сожрал Зверь, а ты как распоряжаешься Святым Огнем? Подумай! Проводник молчал, опустив голову, поблескивая при свече лысиной…

И тогда Александр обратился ко мне:

— Почему люди умирают?

Я не знал, что ответить. Ну, умирают и умирают. В "Агни Йоге" сказано, что "после Антлантиды появилось неразумное понятие смерти, и земная жизнь заключилась в раковину предрассудка". Люди умирают, чтобы, снова родиться, наработать какие-то качества в плотном теле и вернуться в Тонкий Мир, на свою истинную родину. Однако сам Алекс Андр Мир Тонкий, Надземный считает огульно Преисподней. Он думает, что низший астральный план, самый близкий к Земле, — это и есть полностью Тонкий Мир, то есть частное, локальное заменяет целым и обобщает — отсюда и ошибочные выводы. Но спорить с Принцем не хотелось, потому что знал: он совершенно не воспринимает информацию извне, с иного уровня сознания, не похожего на его собственное. Спорить сейчас — это значит заведомо выводить его из себя, нагнетать нездоровую атмосферу. Зачем? Может, потому и молчит премудрый Проводник, кто знает…

— Люди умирают не от Чистоты духовной, а от мерзости греховной в себе, — сказал Алекс Андр. — Люди потому и умирают, что нет в их сосудах Духа; они сплошь нечисты, они бездуховны… Надо обрести Чистоту, чтобы было где обитать Духу, тогда можно говорить о Несмертии. Ведь у человека, кроме тела, нет ничего, все, что он добыл в своей жизни, он добыл благодаря своему телу. Имеющий тело имеет Сокровищницу, но не понимает того, не ведает. И лишь когда он наполнит тело свое Чистотой, тогда воистину откроет в себе Сокровение своей Сокровищницы, ибо сама Святость низойдет в нее и наполнит ее собою. Наполнит Светом Небес и Золотом Любви священной. Вот тогда люди перестанут умирать и станут Несмертными.

— Это понятно. Но что есть Золото Любви? Что вообще есть Любовь? Признаться, я неспроста спросил о Любви. Дело в том, что как раз в отсутствии элементарной человеческой Любви обвиняли и обвиняют Александра и его родители при редких встречах и в письмах своих, и все, знающие Принца довольно близко…

— Тот, кто имеет настоящую Любовь, тот видит в своей Чаше Бога, — сказал Алекс Андр со значением. — Но то, что вы в миру называете любовью, на самом деле есть чувствотропия, не более. Она не лечит, как вы ошибочно думаете, но отравляет и убивает ближних. Если бы вы все имели Любовь истинную, а не чувствотропию, мир не разрушился бы столь стремительно.

— Любовь есть константа космическая, неизменная, — поддержала Лена, покачивая младенца на руках. Подумала и продолжала:

— Любовь есть Ключ ко всему, но искаженное понимание ее сути приводит к весьма далеким и плачевным последствиям… Да, Христос говорил: "Любите друг друга". Но прежде была заповедь: "Возлюбите Бога, как самого себя", ибо Бог есть Единый Источник Жизни. Бог с Любовью вдыхает в человека самого Себя, дает ему Жизнь. Потому Жизнь и есть Любовь. Человек может помочь другому лишь собрав и сохранив в себе Огонь Божий. Иначе сказать, научив другого, как жить, минуя Смерть. Вот это и есть Любовь в действительности, а не в очевидности.

— Когда дом горит, одними словами о Любви, одной вашей чувствотропией не поможешь, — подхватил Саша, — Сейчас нужны иные меры, очень жесткие!