Читаем Встреча онлайн бесплатно

Мое блуждание есть путь моего спасения. Однолико не вселяет оптимистическую уверенность: туда ли следуя я? Этот дневник, который начинаю вести на любительскую камеру, забытую, впрочем, старшей сестрой, которая снимала когда-то мейкапы, я стараюсь сделать порядка… в седьмой раз. И в этот раз я не уверен, что все выйдет гладко и складно, однако не говорить об этом не могу. А вдруг, кто-то там, по ту сторону экрана, взглянет на такое, как я, и о чем-то подумает… Мысль добродетельная пронесется в его заблуждениях! А представьте, если кто-то, о чем-то подумав, что-нибудь этакое хорошее замыслит, а о том, что он это исполнит, претворит, так сказать, в жизнь и сказать робко и радостно. Об чем, стало быть, разговор?

Прежде представлюсь. Зовут Николаем Львовичем — весьма величаво, такого имени я недостоин, — и мне двадцать пять годов. Низок. Прыщав. Веки припухли. Нос, осыпанный угрями, подбит и смещен чуть влево. Губы тонкие, алые… Ими горжусь. Губы… губы, да и все, еще русые волосы, обстриженные по моде соседом, то есть челочкой набок. Вот мой портрет. Нет, забыл одну детальку… Голос! Многих он пленяет своею постановкой, а мне напоминает говор секундных встречных под навесом: сколько желания высказаться, выступить, показать храбрый характер и размах ума и сколько тщетных попыток достичь своего. В общем так и сяк, а после все прозвали меня Левкой. Безобразно!

Час поздний. Чай в кружке остыл и оставался на дне недопитым. Утром я непременно пойду на работу: работать менеджером. Временно. Бессмысленно обзванивать людей, предлагать им хлам ненужный, не упуская минутной стрелки на часах до короткого перерыва, с перерыва на обед, с обеда на вечер, а там, как время быстро пролетело, и конец рабочего дня.

Сердце не дает мне свободу жить. Оно приказывает открыться. Особенно после встречи памятного дня. Это встреча. Это, несомненно, встреча. Я чувствую это, потому что меня никто не ждал, но был встречен. Я старался быть как можно незаметнее. И был любим. Чего же боле?

Тот день снаружи был похож на день вчерашний. На слякотной широкой остановке открытой ветки метро я стоял в гуще толпы. Снежинки, кружась, падали с неба. Это напоминало детство. Они таяли на грязном асфальте отпечатков людских ботинок. Я смотрел в непроглядное небо и мечтал поскорее лечь спать. Пожалуй, не сразу. Сначала закутаться поглубже в одеяло, включить какой-нибудь старенький мультфильм, а затем с мыслью о своей заброшенности пуститься холостятским храпом. Эта мысль наполняла положительным настроем на предстоящий день. Привычные виды серости места не радовали. Безрадостны были и лица людей. Ведь и я не расположен был общаться. Одна маленькая девочка обегала кругами свою низенькую бабушку и это ей вселяло наивысочайшее наслаждение. От вязкости ожидания я глазел на эту маленькую принцессу в желтоватом дождевом плащике с сапогами имбирного цвета. «Где та радость, которую она находит?» — думал я. — «Почему я не радуюсь? А что, если и мне обежать кругом подле этой бабули, то вероятнее всего меня не поймут, пристыдят, и я раскраснеюсь. Нет», — в тот момент рассудил я, — «иное счастье ждет меня где-то далече» И я доверчиво подчинился этой мысли. «Как мало людей улыбаются в ответ» — произнесла та девочка и остановилась. Бабушка ответила: «не отвлекай людей от дел» и задумчиво посмотрела в даль путей, на табло с часами. Я стоял и размышлял о своем, как было бы здорово промотать целый день и очутиться на этом самом месте, но только держа нос по направлению к дому. Вот, принцесса улыбнулась мне, и я, механически, не думая ответить, отвел глаза в толпу и безразлично вытер нос платком. Однако, стремлюсь быть с вами честен, в ее глазах меня задела эта детская искренность порыва. Когда-то и я стоял здесь, да правда с дедушкой, уже покойным, и видел эти потрясающие просторы в первый раз. До чего прекрасны и мечтательны казались они! Я был гостем города из дальнего селенья. И в далеком детстве, радуясь и приветствуя, проходя мимо, каждый новый кустик и цветочек, рядом пробежавшую собачку или торопливого уважаемого встречного, я размышлял в головке своей: «как же, все-таки, прекрасно бы здесь жить. Прелесть!» Тем часом подоспел мой караван. Добавлю, любитель прицеплять обыденности подбадривающие словечки. Подоспел-ка поезд. Вошел. Со мной вошла вся остановка. Тесновато, да не впервой. Со скрипом полетели в бездну, и утренняя сказка, быстро таявшая на страницах дня, оставила мне на прощанье припорошенное пальто.

Привычный час, час ожидания. Трясешься, думаешь, мечтаешь и едешь из одного конца в другой. Как правило, я слушаю музыку, за ней следует аудиокнига, такая, чтоб без заумностей, потом нападает тоска… Беспеременный говор наполнен бранью, глупой выдумкой. Я не скажу, что лучше остальных, нет, но я благодарен моему покойному дедушке, который научил меня необходимому — говорить. Он был отменным педагогом. Учителем русского языка, литературы и позабытым учителем риторики за невольным повиновением ненужностью сего искусства. Ругательства кружили надо мной, но и в речах незнакомцев я находил почву для произрастания семя, понимая того, что говорить потребно вдумчиво, с разбором, как получится. Куда! На что проще ругнуться, поддерживая при этом кожаную перчатку своего соседа. Я отвлекаюсь и чувствую, что перехожу дозволенную компетенцию.

Скажу, что рад и пристают к душе разнообразные маленькие вещички, как вот этот мой кожаный красноватый дедушкин дневник, который называю также мыльницей; для складности я опираюсь на него, зачитывая вам выдержки. Итак, я выписал дальнейшие строки в рамочку и уж, простите, невтерпеж вам их зачесть:

…В тот день не рьяно и не вспыльчиво, а кротко, тихо, неустанно, как пламень, что был зажжен вневременным глаголом в самом сердце, колыхался, разливаясь отражением по нотам чувств, предчувствий, размышлений, мыслей, слов, в конечном деле, и движений. Я боялся, присматривался, тушевался, а в сердце был ответ: совершить вольный прыжок внутрь своего я. Откуда он во мне? Этот пламень. Думая, борясь с собой и уступая, я кое-что узнал. Пламень — бескрайний свет, который дарит на каждое мое спасительное или опрометчивое движение неизменную любовь к непостоянствам, слабостям моим, в одно и то же несет беспокойную мечту погрузиться в затуманенность своего рассудка. Неведомая сторона, отнюдь не позабытая, но малолюдная. Восстать требовало сердце. Конечно, когда я ехал в вагоне поезда метро, это было приглушенно, почти неразличимо. В сию минуту рассказывая это я уверен, как и впредь, в том чувстве. Пламя светит с далеких-предалеких лет, от предков, их жизни, подвигов и славы; и близок, как сердцу нежен отчий дом, и я богат одним лишь этим даром…

После очередной, знакомой по шахматной укладке станции, в вагон вошел на костылях, с вывихнутой ногою, дедуля. Жалкий вид, нищенская жизнь. За спиной висел школьный рюкзак. Из него торчали деревянные дощечки ксилографической работы. Одну посчастливилось увидеть: возвращение блудного сына. Дедуля попросился места у молодого человека. Получил отказ. Он обратился к рядом сидящей подруге. Получил молчок. Затем, хрипя, проговорил: «ведь вы моложе» На этот раз он получил ответ: «мы преуспели занять места первее вас» и, для виду, усмехнулись. Пролетела немая минута. Вдруг, другой старик, резко приподнявшись с места, распек двух молодых людей и приказал освободить место хромому бедолаге. «Вам, что, кресел не хватает?» — ответила ему мамзель и пахнула нелепо крашенными волосами назад. Старик побагровел, разлился в красноречии на воинский манер. Вослед вступилась престарелая сухая женщина с косынкой. «Будьте человеколюбцами» — были ее слова. Два молодых человека, заметя и других людей, желавших ввернуть слово тоже, постукали грязными подошвами и уступили с презрением место. Дедуля, опускаясь в кресло, покосился в сторону и обронил рюкзак. Работы выпали и разлетелись по полу. Он да тот старик с военными повадками, еще худощавая женщина собирали бесценные работы и складывали обратно в рюкзачок. Я стоял в бездействии стыдливом. Слаб и ограничен. Хотел-хотел помочь: и попросить тех молодых людей быть вежливыми, и опуститься на колени и подобрать рисунки. Что-нибудь! Кто знает, может быть, старику еще предстоит себе добыть на хлеб? Ай, все прошло. Пролетело, как в дымном безразличии. Обыденная жизнь вернулась в свой привычный ритм. Вагон потряхивало.

…Куда б не деться стыдливыми глазами, чтоб спрятаться ото всех, не видеть никого, я замечаю: слева, справа, сверху в телевизоре, внизу, как мусор, — одну рекламу. Эти странные улыбки. Преследуют они меня? Всмотришься в них повнимательней и кажется… да нет, точно: напоминают себя. Та же приторно-судорожная улыбка, безотрадный, манерно приятный голос, когда предлагаю товар по телефону. «А что сейчас не подвергается рекламе? Она везде, то правда, — думал я, — но есть ли в той рекламе радость?» И вновь с радостью заглядываю ко всем. Увы, ищу ее, нет нигде. А все-таки тот дедуля с вывихнутою ногою меня отчего-то беспокоит. Сердце повелевает сделать что-нибудь, хоть дать пятак или придержать за руку, попытаться улыбнуться.

Совсем забыл я в ту минуту о музыке, о аудиокниге, о после них тоске… Оставить решил все это на потом. Куда спешить! Поезд остановился. Прощай, единодушная толпа! Здравствуй новая! Вы куда… Пришлось безмолвно, — а я надеялся на большее? — глазами пробираясь через плащи людей, кинуть последний взгляд той маленькой девочке, той бабуле угрюмой. Они уходили. А что, спросите вы, с того? Не знаю сам. Ни словом не обмолвились, но на душе осталась легкость после них, что с милою душою расцеловал бы их. Постойте, где они? Увы… прощайте, милые вы.

Народ входил и выходил. За остановкой сменялись лица. Вагон полнел, становился тесен, и скоро же редел, со скрипом улетая дальше.

«А в чем мой смысл?» — пришел я к следующему знакомому вопросу. И, скажу вам, если вы еще смотрите, ничего как лучше не нашел ответить: «заработаю побольше денег; куплю дом, обязательно с задним маленьким двориком, и чтобы огражденным, машину. Буду гордиться тем, что есть, да приумножать все это» Подобная мечта, которая надолго может задержать в час скукоты и время ожидания, увлекла, обольстила и в тот раз.

В вагон зашел ободранный бродяга с пластмассовой тарелкой подаянья. Опять-ка обращусь в дневничок-мыльницу: …в неумытом лице с грязною общипанною бородою сверкала слабая, но неустанная улыбка миролюбия. Его лицо, точно, выражало радость к каждому: и к тем, кто отвернулся, и к тем, кто повернулся. Ясные добрые глаза внимали кротко, милосердно, с чувством собственной приниженности ко всем. На дне тарелки было несколько играющих монет.

Бродяга прошел мимо меня и, чует сердце, готов был ринуться в карман за пятаком, но поезд остановился, хромой дедуля тяжело поднялся с места и намеревался уходить. Мне ехать следовало еще минут так двадцать. Приходилось выбирать. Смутно припоминаю свое то состояние. В нем все намешано. В который раз нуждающемуся не дал гроша. Несчастная скупость! Оставил в беде дедулю. Скрылся за маской равнодушия, когда лучезарные глаза той маленькой принцессы взирали на меня. Реклама вновь зашумела в вагоне. Голова разболелась с утра. Сердце повелевало действовать. Выйти на перрон. Выбраться на свет. До начала работы оставалось полчаса. Опять что-то лепетать перед начальством, отнекиваться, просить прощения. Ах! Перрон был пуст. По нему дедуля ковылял на выход, а я за ним украдкой, как щенок.

Я обернулся на секунду, проводив свой караван. Он разогнался и исчез, обдав меня порывом воздуха. Знакомый, спертый, в нем было точно что-то от свободы. Он дул в ту сторону, где был знак «Выход»

Идя туда, оглядываясь в стороны, с дикостью осматривал станцию. Господи! Какая архитектура! Какие колонны, искрящиеся люстры, памятная табличка, чистота кругом. Я чувствовал себя подобно человеку, со смелостью входящего в холодную воду, из которой впоследствии не захочешь вылезать. Улыбался, как мальчишка. Мне стало вдруг так радостно и весело. Отчего? Открыл, что ли, человечеству закон? Я позабыл о своей работе, о слабостях, довлевших надо мной минутами назад. Все преобразилось. Вырвалось из своего обыденного ритма. Одна часть моей души словно исчезла с поездом, а другая, родная, я чувствовал это, тянула по-прежнему неведомо вдаль. На встречу.

Трудно, зрители мои, верю, что хоть одна душа да смотрит меня передать в точности те ощущения свободы, вольности и смелости полета. Так, знаете, забавно, думал я, медленно топая за дедулей, могу позволить купить себе кокосовый батончик вон в том тесноватеньком ларьке, могу, уверен без труда, дать милостыню той женщине с портретом сына прям у выхода. И дам! Могу купить огромного плюшевого медведя. Да, только, на что он? Но могу! Я волен следовать за зовом сердца. И я ошибаюсь, верно, ошибаюсь, спотыкаюсь, падаю. Но живу! Зрители мои, живу, а, значит, есть время измениться.

Я вышел в свет. Морозный день: суровый и прекрасный, в котором небо на удачу выдалось чистым и голубоватым. Отряд школьников по виду младших классов, во главе статная преподавательница, шли, уж осмелюсь предположить, в театр, на премьеру, держась по парам и болтая о своем. Эх, былое время. От вчерашней пасмурной погоды, от меланхолии не осталось ни следа. Еще бы. Я встретил, наконец-то, день!

В этой части города я был впервые. Новые просторы, здания, маршруты захватывали внимание мое. Пропустив учтиво деток, высматривал дедулю. Но не мог не смотреть по сторонам. Какая красота, думал вслед, окружает нас. Неплохо было бы сходить вон в тот музей, вон в ту библиотеку, да не забыть зайти в то старинное восточного типа зданьице с конусообразной крышей. Прошу простить, загляделся. За это время мой хромой дедуля успел пропасть из виду. В густой толпе не отыскал его. После череды попыток, почти рысцой ища его словно потерял нос, я подумал, помедлил шаг и стал неторопливо идти по неизвестному направлению, осматривать чужие углы. Это был широкий и шумный проспект.