Читаем Всё предусмотреть (СИ) онлайн бесплатно

Злобин Володя: другие произведения.

Володя Злобин

Всё предусмотреть

Ещё не начавшись, осень запрела, встав над лесом и огородами приторным едким душком. В него ушли все несозревшие ягоды, все неродившиеся грибы. Дождей не было, и земля высохла до серой корки, по которой ветер перестукивал тонкие твёрдые листья. От уставшей природы разило тленом, и каждый раскрошившийся стебелёк, каждый шаг, ступивший с тропы, добавляли в выжженное синее небо взвесь переломленной хворостинки.

В тот день Вове удалось найти несколько груздей да пару обабков. Ещё были волнушки, сморщившиеся во что-то дрябло-розовое, напоминавшее потерянную часть человека. Парень взял в лес самую маленькую корзинку, но даже крохотное жёлтое лукошко оказалось полупустым. Сентябрь был худородным, не желавшим кормить человека.

Лес начинался сразу за дачным обществом, окраина которого вытянулась вдоль березняка скучной длинной полосой. Пару лет назад новосёлы перегородили близкий путь в лес, из-за чего приходилось долго идти по дорожке, прежде чем в проходе между домами появлялась калитка, через которую можно было протиснуться к стеснённым деревьям. С тех пор в нём стало меньше грибов – дачники не то, чтобы так много собирали, а скорее вытаптывали лес, в котором Вова провёл всё детство. Новенькие различали только что-то очевидное, вроде маслят или подберёзовиков, а козляки, белянки и валуи уничтожались с какой-то классовой ненавистью. Особенно пострадали мухоморы, которые, будто гасили пожар, затаптывали целыми семействами. Раньше, когда в лесу ещё водились лоси, они ели крапчатые грибы и, обалдев, забредали к людям – пили воду из озера, чесали рога о домики садоводов. Об этом Вове рассказывали старожилы. Они уже померли или разъехались, а их немногочисленные внуки заменили помидорные грядки на ровный, почти английский газон.

Прошагав по дороге, парень свернул вглубь садоводства. Раньше его участок был от леса совсем близко, но теперь возник бесполезный крюк. Подходя к дому, Вова машинально, как привык, заложил грибы пакетом. Вскоре раздался знакомый оклик:

– В лес ходил что ли?

Дядя Толя никогда не здоровался, не называл соседа по имени, не осведомлялся о здоровье или настроении. Он по-военному переходил сразу к делу, причём мгновенно обозначал некоторое недовольство, будто заранее подозревал неправильное выполнение приказа. Сказывалась ранняя отставка, которую крепкий ещё офицер коротал на приусадебном фронте. Вова жил от него через тропку, разделявшую участки, и каждый день волей-неволей сталкивался с дядей Толей. Невысокий, сбитой, выбритый от макушек до пят мужчина вечно показывал недовольство соседским видом – бородкой, худощавостью и головой, а когда отставник узнал, что парень даже в армии не служил, просто перестал считать его человеком.

– Да вот чуток грибов набрал, – неохотно ответил Вова.

– Покажи, – дядя Толя подошёл к деревянному забору и протянул руки, предлагая передать ему лукошко. Вова, распознав манёвр, показал её содержимое издалека, чтобы военный как обычно не начал копаться в том, в чём ничего не понимал.

– А, мало набрал, – с некоторым успокоением заметил дядя Толя, словно весь день боялся, что сосед наберёт целое ведро.

– Так в лесу один сухостой. Дождя...

– Причём тут дождь? Место надо нормальное. Тут что? Мелочь! Помню, перевели меня в часть на Поное, – дядя Толя внимательно посмотрел на Вову, и тот вовремя сообразил, что ещё может спастись, если понимающе кивнёт, приветствуя знаменитый Поной, – а там на севере тундра, мушки нет, грибы – во! За ними не с корзинкой ходят, а с косой и мешками. А у тебя так, еле-еле...

Дяди Тола вспоминал прошлое не для себя, а для других. В такие моменты тёмный военный взгляд стекленел, и выбритость офицера переходила в вибрацию – он не столько подрагивал от собственной важности, а безошибочно, будто радар, считывал движения собеседника. Тогда Вова послушно кивал и мямлил что-то одобрительное. Дело было не в трусости: незачем портить отношения там, где их можно перетерпеть.

Дядя Толя неожиданно хлопнул рукой по забору:

– Стой! Я сейчас монтировку отдам.

Дня два назад сосед попросил выдергу, которую Вове пришлось занести самому. Вот и опять светило стоять у забора, ожидая, когда дядя Толя дойдёт до сарая. Штакетник тоже дрожал от такой несправедливости.

– Да сами потом занесёте, положите просто на крыльцо, – нехотя сказал Вова, – калитка всё равно...

– Зачем ходить, ты же тут! – крикнул дядя Толя откуда-то из малины.

Вова уже давно размышлял, как избавиться от назойливой военной опеки. Соседские просьбы высказывались покровительственно, словно парень находился в подчинении у командира. Спектакль с ломиком был затеян не потому, что дяде Толе так было удобнее, а чтобы подольше продержать парня у забора, чтобы ещё раз показать солдатскую власть, которой у офицера больше не было. И даже тот шлепок – не по лбу, а по деревяшке, которая до сих пор колебалась перед глазами – был для того, чтобы показать силу ещё не постаревшей мужской руки.

Когда сосед принёс гвоздодёр, Вова кивнул, зачем-то поблагодарил, тут же обругав себя в голове, и зашёл в собственную ограду. Замок на калитке был сломан. Идти до шкафа с инструментами не хотелось, поэтому парень бросил выдергу на крыльцо. Скосил взгляд – дядя Толя подвязывал малину всего в нескольких метрах от него. Наверняка не уходил, высматривая, куда он положит выдергу. Обнадёживало, что дядя Толя рано ложился спать, а парень, наоборот, поздно – биологические часы встречались лишь днём, чему Вова радовался, а офицер, вероятно, не очень.

В одиннадцать часов хлопнула дверь. Дядя Толя лёг спать. Вова вышел на крыльцо и никем не потревоженный долго смотрел на небо. Там куда-то плыли огоньки, собранные в созвездья, а здесь устало шелестели берёзы, чьи нити перемешивали темноту. Вова включил на крыльце свет, и мрак отступил, вернув длинные тени. Осень, обострившая каждый звук, скрылась за границей уличного фонаря. Там, в темноте, что-то скреблось и шуршало. В сломанный воздух поднималась острая душная пыль.

Несмотря на субботу, окон горело мало. Тьму успокаивающе прокалывали вспышки сигнализаций. Автомобильные маячки выглядели глупо, будто могли защитить от наползающей из леса темноты. В будние дни на всю округу оставался только дядя Толя, и по ночам казалось, что живёшь в вымершем мире, над которым по старой смешной привычке ещё светят звёзды.

Иногда Вова отходил на ближайший взгорок, за которым начиналось озеро, откуда смотрел на свой участок: в долгой скрипящей тьме теплилось одинокое пристанище. Над ним раскачивались печальные берёзы, а дальше небо и то, что после него. Было любопытно и страшно, будто живёшь на каком-то странном корабле, который несётся сквозь космос или время, и выходить с его палубы небезопасно – там, за оградой бродит то, с чем не должен встречаться человек. Даже в огород, увлажнённый к ночи, идти не хотелось. Тем более в туалет, который стоял в увитом плющом конце. Вова подошёл к калитке, просунул между дощечек то, что как раз можно было просунуть, и привычно опорожнился, закинув голову в ночь.

На обратном пути калитка раскрылась – пришлось вернуться и плотно прислонить дверцу к столбику, пообещав себе сделать замок. Выдерга по-прежнему лежала на крыльце. Идти с нею за дом, куда не доставал свет, не хотелось. Вокруг фонаря вились последние мотыльки.

У компьютера Вова сделал вид, что занят работой, но за полночь чай снова потянул на улицу. Там похолодало, рот остывал приятной белой дымкой. К запаху тлена примешалась ночная влажность, и голова закружилась от ясности, которая передалась небу – звёзды мерцали высоко и всеядно, ибо видели дальше человека.

По дороге, разбрызгивая щебёнку, кто-то шёл.

Раздался глухой, немного пьяный мат. Показалась мужская фигура. Фонарь, упираясь в спину худенького заборчика, не мог выхватить лица. А вот Вова, вышедший на крыльцо, был как на ладони. В желудке неприятно кольнуло. Сами собой напряглись плечи. В голове на всякий случай промелькнули мысли. Попавшись на глаза, глупо было забираться в дом. Ещё глупее идти к калитке делать своё дело. Пришлось, изображая безразличие, потянуться, засунуть руки в карманы и уставиться вбок.

Из темноты спросили:

– Друг, как на озеро пройти?

Голос был сиплый, куриный – нехороший, заискивающий голос. Ему не шла дружелюбность. Таким голосом задают первые наводящие вопросы, чтобы потом хрипло, с выпученными глазами, задать вопрос самый главный.

– А вон туда, мимо забора налево, – Вова вполне определённо махнул рукой, – между домами дорожка. Метров десять всего.

Он намеренно говорил исчерпывающе, чтобы пресечь возможные уточнения. Тело пьяненько навалилось на забор, так, что свет немного высветил его, и вежливо попросило:

– Не в падлу, покажи дорогу. А то я тут заблудился.

Незнакомец оказался мужиком лет сорока, невысоким, высохшим как эта осень, с клиновидной кепочкой на голове и плечевой сумкой для одной семечки. Наклонившись, он цепко осматривал парня, а сам прятался, утекал в темень таким же тёмным спортивным костюмом.

– Да чего показывать. Вы вот идите мимо, тут дорожка поворачивает и прямо по ней. Озеро, считай, за домом этим.

Мужик, положив ладони на забор, склонил голову. Подумалось, что сейчас его вырвет, но мужчина прошептал что-то непонятное, отлепился от ограды и пошёл так, как указал Вова. Тот втайне от самого себя обрадовался, но тут же осёкся, когда незнакомец, вместо того чтобы углубиться в проход между домами, остановился у затворённой калитки.

– Слушай, – другом уже не пахло, – Тебе что, сложно дорогу показать?

– Вы дальше пройдите, – внутри Вовы всё трепетало, но он напустил в голос строгости, – там два шага, и будет озеро. Вот, по дорожке.

– Слушай, – повторил пьяница, и нехорошо усмехнулся, – ты так со всеми разговариваешь?

– В смысле? – спросил Вова и сразу понял, что так спрашивать было нельзя. Догадки чужака окрепли: перед ним стояло дохлое испуганное тело, с которым можно говорить совсем на другом языке.

– Ты чё заменжевался? – мужчина облокотился на калитку, и та раскрылась, – Ба-а, а ворота-то не на замке.

Он без спроса зашёл на участок и прислонился к берёзе. Приобретя точку опоры, мужик спросил:

– А чё у тебя борода-то?

– Ничего, – и этот ответ был неправильным.

– Ты побрейся. Тебе не идёт, – сказал пришелец, и тихо, всё ещё проверяя, добавил, – как пидоры, блядь.

Колкие глаза на безбровом лице уставились на Вову. Они знали, что парень не ответит так, как нужно ответить, и то, что гопник всё решил за него самого, просчитав всё каким-то древним дорожным инстинктом, вновь заставило испытать стыд за собственную нерешительность.

– Вы идите куда шли, – правая нога сама собой начала отплясывать танец, – озеро вон там. Всё!

Вова сделал визгливое движение уйти, но в полуобороте его прервало замечание:

– Ты чё грубишь, Вася? Я куда хочу туда иду, – тело отлепилось от берёзы и, подходя, запело гнусную песенку, – ты ведь знаешь, что в субботу вор не ходит на работу, а у нас суббота каждый день.

Лампочка высветила цепкого мужичка, бритого наголо. Надувшиеся скулы прорезались плохо зажившими ссадинами. Голубенькие зрачки горели на едва белом, почти прозрачном белке. Разбитым губам не хватало сигареты. Мужик поднёс ко рту руки, подул на них – до Вовы долетело лёгкое опьянение – и показательно размял пальцы. Блеснули тусклые перстни.

– Отрастили мудя на лице, – сплюнул гопник, – ты смотри на меня мандавошек не натряси.

Вова молчал, подогревая нападки.

– Ты как с такими джунглями живёшь? Там, блядь, с обезьяной познакомиться можно.

Нога уже не просто дёргалась, а плясала лихой варварский танец. Вова сделал шаг назад, но непослушная нога прыгнула совсем в сторону, и он, под смех надвигающегося мужчины, чуть не плюхнулся на землю. Пришлось схватиться за перила крыльца, и пальцы сами собой нащупали выдергу. Вова обхватил её двумя руками и выставил инструмент перед собой.

– Ты... – в уме не нашлось нужного ругательства, – иди куда шёл! Понял!?

– Ба-а! Гражданин? Сознательный? – осклабился быдлан, – Дай такую редкость щёлкну.

Смакуя момент, гопник полез в карман курточки. Водянистые глазки сузились, обострив угловатые скулы. Из-под разбитой губы показались ровные белые зубы. Бандит не торопясь исполнял привычный ритуал своего племени, который мог обойтись и без ножа – главное правильно податься вперёд, сощуриться, развести руки в сторону и сократить дистанцию мягко, как кошка, потому что шум – о, шум! – может спугнуть оцепеневшую жертву.

В неизбежное вмешалась дергающаяся нога. Она не давала замереть, а горячила, толкала сразу на все четыре стороны и тормошила что-то ещё, древнее и спрятавшееся, что должно было вытрястись из какого-то атрофировавшегося органа. Вдруг правая нога почти отделилась от таза, стрельнула-выпрыгнула вперёд, перенесла вес тела на новую опору, и парень приложился ломиком по руке, которая всё ещё шарила в кармане. Мужика мгновенно привалило к стене дома, откуда он сполз в засохшую клумбу. Рука выпала из кармана и безжизненно ткнулась в землю. Гопник сделал несколько попыток подняться, закончившиеся невнятным поскуливанием.

– Вали куда шёл, – в истерике зашипел Вова, – вали отсюда!

Мужик потянулся в карман другой рукой. Спину прострелило опасением пистолета – не может же он в таком положении рассчитывать на нож. Нужно было ударить снова. Разом припомнив гору непреднамеренно читаной литературы, парень осторожно занёс выдергу и легонько, будто вколачивал маленький гвоздь, опустил её на уже покалеченную руку. Просто чтобы упредить. Без всякого злого умысла. От волнения удар вышел неточным, по касательной попал в плечо, соскользнул с костяшки, и изогнутый конец монтировки вторгся в чужой висок.

Усилия тела исчезли.

Стало тише.

Не было никаких сомнений – он убил. Он вышел пописать и убил. Если бы не вышел, не убил бы. Если бы починил калитку, не убил бы. Если бы занёс выдергу в дом, не убил бы. Если бы не включил на крыльце свет, не убил бы. Если бы не носил бородку, не убил бы. Если бы умел драться, не убил бы. Если бы не был трусом, не убил бы. Если бы, если бы. Если бы не убил.

Вова оглянулся, будто мог что-то увидеть во тьме, и бережно, чтобы не был слышен щелчок, погасил на крыльце свет. Пока глаза привыкали к темноте, из головы вылетело желание куда-то звонить, бежать, спрятаться и звать на помощь дядю Толю – тот бы присоединился к вопросам бродяги, и соседа тоже бы пришлось забить гвоздодёром.

Нужно спрятать тело.

Первым делом Вова заволок труп в дом. Покойный мог быть не один, их перебранку мог кто-то услышать, по дорожке мог пройти ещё один забулдыга, и вообще 'мог' в таких ситуациях самый неприятный глагол. Тело оказалось тяжёлым. Оно глухо билось о ступеньки, которые накидали мужику ударов. Затащив покойника в дом, Вова тихонько, молясь на несмазанные петли, закрыл дверь. Спохватившись, погасил во всех комнатах свет – теперь дом якобы спал. Светящиеся часы на веранде вызеленили половину первого. Простые цифры, похожие на черты и резы, ожгли морозом: полпервого для субботы недостаточно позднее время! Вот бы полвторого, а ещё лучше полтретьего. Вот в полтретьего бы... ох, в полтретьего!

Так-так-так.