Читаем Всеволод Бобров онлайн бесплатно

Всеволод был младшим из троих детей в семье Михаила Андреевича и Лидии Дмитриевны Бобровых. В то бурное время многим людям приходилось часто менять место жительства. Вот и у Бобровых дочь Антонина родилась в 1917 году в Петрограде в разгар революционных событий, сын Володя — в 1920-м в подмосковном городе Пушкино, а Всеволод появился на свет в 1922 году в городе Моршанске Тамбовской губернии.

Отец, Михаил Бобров, в 1906 году приехал в столицу — Санкт-Петербург из тверской деревни Полубратово пятнадцатилетним юношей, чтобы пойти по уже проторённому земляками пути — стать рабочим крупнейшего Путиловского (в дальнейшем Кировского) завода. Физически сильный и смекалистый, парень быстро овладел сложной профессией размётчика, требующей высокой квалификации.

На Путиловском заводе в большой чести был спорт. Михаил Бобров начал играть в футбол, а затем увлёкся хоккеем, стал играть в командах «Путиловского кружка». Однажды ему удалось стать обладателем лучших по тем временам стальных коньков знаменитой норвежской фирмы «Хааген», которые в России считались большой редкостью и в народе звались «гаги».

Эти самые коньки сыграли особую роль в жизни Михаила Андреевича. Со своей будущей женой Лидией Ермолаевой зимой 1912 года Михаил Бобров познакомился на катке в Таврическом саду. На отцовских «гагах» впоследствии учились играть в хоккей сыновья Владимир и Всеволод.

Лидия Дмитриевна Ермолаева родилась в Гатчине, под Санкт-Петербургом. С Михаилом Бобровым она познакомилась, будучи ученицей в магазине художественной вышивки на Невском проспекте: под началом мастерицы-итальянки расшивала абажуры. Лидия преуспевала в своём занятии, и её направили учиться во Францию, в известную парижскую школу художественной вышивки и шитья. Свадьбу пришлось отложить на два года...

У Лидии был родной брат Михаил, который служил на военном аэродроме в Гатчине. Михаил Дмитриевич Ермолаев принадлежал к плеяде первых русских авиаторов, был в дружеских отношениях со знаменитым Петром Нестеровым — первым в мире лётчиком-истребителем, автором «мёртвой петли» и воздушного тарана.

В то время питерский пролетариат уже активно вёл борьбу за свои права. Михаил не раз принимал участие в забастовках. После разгона очередной стачки Бобров попал в тюрьму. Просидел он в ней недолго — всего полмесяца, однако в сырой, холодной камере подхватил туберкулёз. Именно это обстоятельство заставило семью Бобровых в 1919 году переехать в подмосковный город Пушкино, где был более подходящий для здоровья Михаила Андреевича климат. Там они поселились у брата Лидии Дмитриевны — Михаила.

В годы Гражданской войны Михаил Ермолаев сумел угнать из белогвардейского тыла самолёт, за что был награждён орденом Красного Знамени. Он был близко знаком с Валерием Чкаловым, провожал чкаловский экипаж в беспосадочный полёт через Северный полюс в Америку.

В голодном 1921 году большевика Михаила Андреевича Боброва направили в Тамбовскую губернию — уполномоченным по заготовке продовольствия для московских рабочих.

Литератор Анатолий Салуцкий в своей книге о Всеволоде Боброве писал: «Семья поселилась в селе Островка, в бывшей помещичьей усадьбе, где размещались правление местной сельскохозяйственной коммуны и заготовительная контора. Однажды летом 1922 года Бобров уехал по делам в уездный центр Сасово. Как раз в этот день на Островку налетела одна из банд атамана Антонова.

Волна всадников в невообразимо пёстрых одеяниях и головных уборах — от фуражки до чалмы — внезапно накатилась на село. В одной из тачанок на богатых коврах сидела — нога на ногу — женщина в военном кителе, она и повелевала. Этот разбойный сброд сразу ринулся к помещичьей усадьбе.

Было время обеда. На первом этаже в своей комнатке пили чай бухгалтер с женой — их застрелили прямо через окно. Денежные купюры в то инфляционное время обесценились донельзя, счёт шёл на миллионы, поэтому в конторе стояли не сейфы, а большие книжные шкафы, туго набитые тысячами ассигнаций, — для расплаты с крестьянами за продовольствие. Добыча показалась бандитам крупной: они мешками таскали деньги в тачанки...

Времени у налётчиков было в обрез. Всё же они решили осмотреть второй этаж и увидели там беременную женщину с маленьким ребёнком на руках, за её подол держалась пятилетняя девочка. В суматохе бандиты не разобрались, что это жена большевика-уполномоченного, выгнали её на улицу, подожгли усадьбу и умчались.

Таким образом, судьба впервые смилостивилась над Всеволодом Бобровым ещё до его появления на свет. Это обстоятельство представляется весьма примечательным по той причине, что впоследствии было много случаев, когда жизни Всеволода Боброва угрожали нелепые опасности. Однако всякий раз, и всегда в самый последний момент, судьба оказывалась благосклонной к нему».

Трудно представить, где почерпнул Салуцкий столь живописные подробности того налёта. Поведать их ему Лидия Дмитриевна, увы, не могла, как и её дети, в ту пору ещё несмышлёныши. Книга Салуцкого заявлена как «художественное исследование», и, стало быть, включать воображение литератор имел полное право. В отличие от автора этой книги, для которого любое отступление от подтверждённых фактов — табу.

Салуцкий продолжал: «После трагедии в селе Островка Бобровы переселились в Моршанск. Там, в старинном рубленом доме на берегу реки Цны, 1 декабря 1922 года и родился Всеволод Бобров, родился с печатью того голодного и трудного времени — очень слабым, тщедушным и болезненным.

Зима уже вступила в свои права, дров не было, круглые железные печи топили дефицитными брикетами сена. Родителей не покидала тревога за жизнь новорождённого: в 1919 году в возрасте шести месяцев у Бобровых умер сын Виктор. Мучительные воспоминания об этом заставляли маму буквально не дышать над Севой. Его укутали в вату и держали в небольшой картонной коробке из-под кукол — обычно так хранят хрупкие ёлочные украшения.

К весне Бобровы завели корову. На её молоке дети окрепли, а главное — отцу удалось излечиться от туберкулёза. И к новому, 1924 году семья вернулась в Гатчину.

А вскоре случился страшный пожар в доме при маленькой электростанции в Тайцах, где Михаил Андреевич работал электриком и где в служебном помещении поселились Бобровы. Здесь Сева (ему было год и два месяца) опять уцелел чудом: в поднявшейся невероятной панике, в удушающем дыму, на ощупь маме с огромным трудом удалось отыскать малыша и вынести его из огня.

Едва Лидия Дмитриевна отбежала шагов на десять от полыхавшего дома, как позади затрещали стропила и рухнувшая крыша погребла под собой остатки строения».

В 1925 году семья переехала в Сестрорецк. Всеволод Бобров в автобиографической книге «Самый интересный матч» вспоминал: «Здесь я и прожил до самой войны. Это один из живописнейших уголков нашей земли, с его знаменитыми дубками, посаженными ещё Петром I, с огромным парком и тенистыми садами...

Отец стал работать инженером-инструментальщиком, а затем преподавателем школы фабрично-заводского обучения (ФЗО) при заводе имени Воскова».

В дружной семье Бобровых как-то само собой повелось, что Всеволод был любимцем мамы, Володя — папиным сыном, а к сестре Антонине, Тосе, все относились ровно. Всеволод всем пошёл в маму: и внешностью, и характером — добрый, мягкий, впечатлительный. Володя отличался отцовским логическим складом ума, подтянутостью, самодисциплиной. А старшая сестра Тося, пропорционально сочетая родительские черты, была к тому же очень категоричной, принципиальной.

Но лидерство среди детей безусловно и безраздельно принадлежало Володе. В Сестрорецке у него было прозвище «Голова». Спокойный, целеустремлённый, очень основательный, Володя хорошо учился, много читал, и ребята слушались его беспрекословно. Он, и только он, был капитаном всех сестрорецких футбольных и хоккейных команд, в которых приходилось играть братьям Бобровым.

И как-то само собой получилось, что Володя взял на себя роль начальника команды и её играющего тренера. Он точил ребятам коньки, помогал мастерить клюшки. Требовал дисциплины на поле, а также опрятного внешнего вида. Он умел организовать тренировку, а перед календарными матчами на первенство Ленинградской области давал хоккеистам наставления по части тактики игры. Сказывалось влияние Михаила Андреевича: именно старшему сыну отец поручал «доведение до юных мозгов» своих взрослых мыслей.

Читаем у Анатолия Салуцкого: «Особенно много внимания Володя уделял младшему брату. Отец с утра до вечера работал и проводил с детьми только выходные. А Володя каждый день играл с маленьким Севой в футбол или в хоккей, обучал его всему, что умел сам. Бобровы жили в старом арсенале петровских времён, переоборудованном в пятиэтажный дом. На глухой торцевой кирпичной стене здания Володя начертил мелом футбольные ворота в натуральную величину и нарисовал в них “девятки” и “шестёрки” диаметром с футбольный мяч. Сам Володя, а под его руководством и Сева часами лупили в эти “девятки” и “шестёрки”, отрабатывая удары. Впоследствии Всеволод Бобров не раз говорил, что без помощи старшего брата не смог бы столь быстро вырасти в спорте.

Сестрорецк двадцатых—тридцатых годов представлял собой своеобразную “высокоразвитую спортивную цивилизацию”. В этом небольшом пограничном городке занятия спортом были не забавой и не доблестью, а такой же обязательной повседневностью, как работа или учёба. Даже новогодние праздники многие, в том числе Бобровы, отмечали здесь не за столом, а на льду — катаясь вокруг нарядной ёлки в городском саду.

Тех, кто не увлекался спортом, презирали, не считали за достойных людей. Здесь были десятки хоккейных и футбольных династий: Викторовы, Бобровы, Шавыкины, Комаровы, конечно, Худяковы, старший из которых Лев Худяков, хотя в силу возраста и занятости сам не играл в мяч, однако всемерно содействовал развитию спорта. А возможности для этого у Льва Худякова имелись немалые: он был директором сестрорецкого завода имени Воскова...»

Младший из четырёх братьев Викторовых — Анатолий впоследствии стал известным футболистом и хоккеистом, много лет выступал за ленинградское «Динамо». Участник легендарных блокадных футбольных матчей, фронтовик Анатолий Викторов в начале 1950-х значительно усилил команду ВВС, возглавляемую Всеволодом Бобровым, трижды становился чемпионом страны по хоккею с шайбой.

Довелось поработать на заводе им. С. П. Воскова после окончания школы ФЗО и Всеволоду Боброву. В своей книге он отмечал: «Годы, проведённые на заводе, в рабочей семье, навсегда останутся в моём сердце как самые замечательные, самые яркие. Старшие товарищи учили нас не только своему удивительному мастерству, но и воспитывали трудолюбивыми, скромными, честными людьми. Здесь, у станка, из уст старого производственника, чудесного воспитателя и спортсмена Ивана Христофоровича Первухина услышал я замечательные слова о рабочей чести:

— Это, брат Сева, — говорил Иван Христофорович, — знаешь ли, превыше всего. Ведь мы теперь кто? Хозяева страны. Мы за всё, что делается у нас на земле, в ответе. Так что давай всегда и во всём показывать другим, как жить надо. Честно. Ясно. Прежде всего для людей. А потом уж и для себя».

«И когда годы спустя в дружеском кругу заходил разговор о самых дорогих собравшимся людях, — пишет Салуцкий, — один вспоминал первую учительницу, другой — старшину в армии, Всеволод в таких случаях называл Ивана Христофоровича.

Видимо, удивительным мастером, замечательным педагогом был этот простой ленинградский рабочий, коль скоро прославленный Бобров пронёс к нему любовь через всю жизнь».

О спортивных достоинствах старшего брата Всеволод Бобров отзывался так: «Должен сказать, что он и в футбол и в хоккей играл намного лучше меня. Отличался точными ударами по воротам, комбинационным талантом. Владимир “выдавал” такие мячи, что не забивать их было просто невозможно. Я не сомневаюсь, что при удачно сложившихся обстоятельствах он стал бы яркой звездой в нашем спорте».

Оценка младшего брата могла бы показаться преувеличенной, но она совпадает с мнениями других специалистов. В 1936 году после одного из футбольных матчей, в котором принимал участие Владимир Бобров, знаменитый Валентин Фёдоров, игрок ленинградского «Динамо» и сборной РСФСР, человек, обладавший большим авторитетом в спортивных кругах, во всеуслышание сказал о Володе:

— Когда этот парень подрастёт, он будет классным игроком. Очень классным. Намного лучше меня.

Уже в 16 лет Владимир Бобров, высокий, стройный юноша, привлекал к себе внимание элегантной и рациональной манерой игры. Это не было стремлением произвести эффект на публику, таков был его стиль, отражавший незаурядность натуры. Он был виднее, заметнее всех своих сверстников не только на футбольном или хоккейном поле, но и в жизни тоже. Одним из немногих сестрорецких ребят он окончил десятилетку почти на одни «пятёрки», а Всеволоду учёба давалась труднее, после семилетки пошёл учиться в школу ФЗО при заводе им. С. П. Воскова.

Такова была семейная традиция Бобровых: хоккей был на первом месте для Михаила Андреевича, то же пристрастие передалось сыновьям. В детскую хоккейную команду Сестрорецка Всеволод вошёл, едва ему исполнилось 12 лет.

Но в хоккей в ту пору, когда зимы были куда суровее нынешних, можно было играть в лучшем случае пять месяцев в году.

Анатолий Салуцкий развивает эту тему: «Когда наступала зима, мальчишки начинали хоккейные сражения на “бочаге”. Об этой знаменитой сестрорецкой “бочаге”, где прошло спортивное детство Всеволода Боброва, написано уже немало. Однако никто не разъяснил смысла этого странного слова. А между тем его происхождение имеет не только познавательную ценность, но также проливает свет на причины одного трагического события, происшедшего на льду “бочаги”.

“Бочага” — это чухонское название непроточного озера, образовавшегося на месте прежнего русла реки, старицы. Вода сюда стекает, однако не вытекает: частично испаряется, частично фильтруется через песок. В Сестрорецке “бочагу” иногда использовали для сброса отработанной воды с завода имени Воскова.

Хотя это предприятие числилось инструментальным, здесь был большой металлургический цех. Сестрорецкий завод — это старый петровский завод, один из самых первых заводов в России. Но известно: при наличии металлургического цикла водяные сбросы могут быть тёплыми. Особенно это сказывалось в начале зимы, когда “бочага” только-только начинала замерзать.