Читаем Все оттенки Золотого онлайн бесплатно

— Подвинься, очкарик, — этот голос во мне вызывает неконтролируемую дрожь.

Я чувствую толчок в бок, и меня ведёт в сторону, отчего я роняю поднос себе под ноги. И вся очередь начинает шептаться, пока я густо краснею под их смешки. Ощущение предстоящих слёз давит на меня, как и зародившаяся в груди злость.

Я устала от его дурацких издевательств, которые длятся уже две недели. С того момента, как я впервые подошла к зданию университета и открыла дверь. Он тот, кто подвиг всех моих однокурсников считать меня никчёмной блохой — капитан футбольной команды, не способный мыслить разумно. Хам!

Мои руки неприятно дрожат, когда я наклоняюсь за подносом, сдерживая ненавистные слёзы. Обидно до жути. Но тут моих волос кто-то невесомо касается, после оттягивая тёмную прядь. И это конечно он — дурак.

— Не обязательно у меня в ногах ползать, очкарик, — очередное оскорбление в мою сторону, за которым следует уже оживлённый смех студентов, и я не выдерживаю. Выхватываю взглядом ближайший стакан с компотом и поднимаюсь на ноги. Достаю свою никчёмную смелость из глубины души и, схватив стакан, разворачиваюсь. Натыкаюсь на спокойные янтарные глаза хама и обливаю его ещё тёплой жидкостью, пока не передумала.

Он явно не ожидает от меня подобного, поскольку удивляется и поднимает брови. Его белая рубашка вся в разводах.

— Ты чуток перепутала, очкарик, — слышу насмешливый знакомый голос сбоку и резко поворачиваю голову на звук. Встречаю весёлый взгляд этого дурака и мой пульс учащается.

Что?..

Медленно возвращаю взгляд на парня перед собой, которого облила. Сердце в пятки падает от осознания. В его глазах злость, а в моих растерянных — готовые вырваться наружу слёзы.

Не оборачиваясь, бегу под оглушительную тишину столовой, а потом до меня доносится извиняющийся голос капитана футбольной команды:

— Бля, Глеб, сорян. На, возьми мою футболку.

А следом одобрительные вздохи и улюлюканье студенток.

Глеб… Снайпер.

Делаю плавное движение бёдрами сначала в одну сторону, затем в другую. Не торопясь, медленно поднимаю руки вверх, по дороге касаясь пальцами бёдер, талии и рёбер. Поворачиваю голову вбок, делая мягкий шаг в сторону, а затем, согнув немного колени, выгибаюсь назад, вытягивая руки.

В наушниках играет чувственная мелодия, заставляя меня улыбаться, а передо мной напольное зеркало в белой тонкой раме, которое помогает оттачивать новое хобби и быть движениям чище.

Взгляд скользит влево, натыкаясь сначала на персиковые обои, а после выхватывает мольберт в углу. И губы расползаются в улыбке ещё шире, когда я вижу портрет Снайпера. Правда это быстро проходит, так как кто-то толкает меня в плечо, а мелодия в наушниках резко пропадает.

— Воробьёва, едрить колотить!

От страха по позвоночнику пробегают противные мурашки, и я падаю на попу, при этом хватаясь за сбившееся сердце, а рот открывается в немом крике. Но это быстро проходит, и я успокаиваюсь, потому что вижу Катьку, которая стоит передо мной, уперев при этом руки в бока. Делаю глубокий вдох и, закрыв рот, поднимаюсь с пола.

— Если я стану заикой…

— Ц. Я тебя кричу, кричу. Смотри сколько пота натанцевала уже! — возмущается моя подруга и по совместительству соседка Катька. — Сама бы я это всё не дотащила, так что пришлось вызывать такси. Водитель даже до квартиры донести помог, — она разворачивается в сторону коридора и жестом приглашает меня за собой. — Пойдём, я купила кучу всего самого необходимого.

Катька — первая красавица в нашей родной деревне. Она хоть и из обеспеченной семьи, падкая на шмотки и натуральная высокая блондинка, но деревни в ней дофига и больше.

Про меня так трудно сказать, ведь все, с кем я общалась после смерти бабушки, это Катька и Снайпер — мой анонимный бро. Только они знают меня настоящую. Для всех остальных я тихая и скучная. Даже для Оксаны — сестры отца, что оформила надо мной опеку в прошлом году.

После бабушки мне приходилось жить с папой и мамой, которые и имени моего не помнили. Да и трезвыми я их не видела. Я прожила с ними четыре года. Четыре адских года голода и холода! Уже под конец и вовсе жила у Катьки. Её мама меня обожала, хотя возможно, что просто жалела.

— Вот. Этот тебе, этот мне, — она делит рюкзаки, сумки и канцелярию на две огромные кучи прямо в коридоре на полу, пока я взираю на это всё с неприкрытым удивлением.

Офигеть. Ну и набрала самого необходимого…

— О, примерь-ка, — она бросает в меня светло-розовую вещицу с этикеткой. Пялюсь на ценник и моё искреннее удивление превращается в гримасу ужаса. — Всё, Златка, не душни, — заключает подруга, даже не взглянув на меня, всё также продолжая разбирать многочисленные пакеты.

Вещица в моих руках оказывается свитшотом, на груди которого нарисованы ягодки малины. Ну что за красота! Гримаса ужаса слетает с моего лица, и на смену ей приходит неподдельное восхищение.

— Нравится? — спрашивает Катька, отвлекаясь от своих сортировочных дел, и смотрит на меня. — Ты ж моя хорошая… Я как чувствовала, что ты от розового поплывешь, — заключает с видом знатока и, подмигнув, отворачивается.

Ну что за девчонка! Всё-то она знает. Обожаю этот её характер, что полностью отличается от моего, но это только укрепляет нашу дружбу. С ней не раскиснешь.

Немного позже я сижу на диване, закинув под попу ноги, и рисую в своём скетчбуке. Его мне подарила Сонька, когда пару недель назад провожала меня с тётей Таней на поезд в Москву. Тринадцатилетняя рыжая девчонка, благодаря которой я узнала, кто мой бро Снайпер.

Закончив с прорисовкой ключиц, я тянусь к столику за чашкой мятного чая, пока он не остыл окончательно. Могу забыть обо всём на свете, когда погружаюсь в рисование.

— Оп, оп. Что это у нас? — Катька, не теряя времени, выхватывает мой скетчбук и пялится на уже знакомое лицо. — Ух, теперь он улыбается.

Она меня смущает своими подмигиваниями до беспредела. Ни стыда, ни совести!

— Так, — оставив чашку в покое, я забираю своё сокровище и, закрыв его, киваю в сторону телевизора. — Сериал свой пропустишь.

— Да ладно тебе! Жду не дождусь, когда вы встретитесь в живую. Вот это на сериал точно потянет, — и ржёт. Смешно ей.

Ну да, ну да. Красавчик Глеб Золотой и скучная Злата Воробьёва.

Вообще, когда я узнала, что Снайпер, с которым я анонимно дружу уже три года, это Сонькин брат, я была так скажем — поражена. А узнала я это в начале года.

Естественно, я Соньке не сказала, но тайно ждала его приезда. Пересмотрела кучу его фотографий у них дома. Правда различить их с его братом-близнецом я не смогла, но имя точно знаю — Глеб.

Только вот за семь месяцев он так и не приехал. Тётя Таня с мужем и Сонькой сами ездили к детям.

Потом мне предстояло определиться с выбором института. Я уже знала, что Глеб учится на графическом дизайне, но где — не знала. Он писал лишь о специальности. Я тоже хотела, так как рисование — это то, что получается у меня лучше всего. Особенно люблю придумывать что-то новое. В детстве, когда я жила с бабушкой, то часто рисовала платья, что на мой детский взгляд подошли бы куклам больше, чем покупные. Потом я передавала свои рисунки бабушке, а она превращала их в реальность.

Трудности возникали при выборе самого института. А тут… тётя Таня всю кантору спалила за разговором новостью о том, где учится её сын Глеб, когда мы с Оксаной пришли к ним в гости. Да и, когда Катька сказала про Москву, мы решили ехать вместе. А её родители и моя Оксана сняли нам квартиру.

И вот я тут.

Вечером перед сном я слышу уведомление на телефон. От Снайпера. У меня на него отдельный сигнал стоит, и я сразу снимаю блокировку, впиваясь в экран.

Снайпер: «Доброй ночи, Малинка. Готова грызть гранит науки?»

От волнения грудь ходуном ходит, а в коленках волнующая дрожь.

Офигеть. Уже завтра я увижу его в живую.

Я лежу на кровати в обнимку со скомканным махровым пледом и смотрю в потолок. Белый матовый натяжной потолок. Думаю, до будильника ещё как минимум пару часов. За окном уже во всю ярко светит утреннее солнце, но я вижу лишь блики на стенах, что проскальзывают сквозь проёмы тёмных штор.

Я так и не смогла заснуть. Сначала до двух часов ночи переписывалась со Снайпером, а потом ещё пару часов представляла нашу первую встречу. И, как ни странно, сна ни в одном глазу. Наверное, это всё из-за волнения в груди.

Тело начинает ныть от долгого лежания и поэтому мне приходится всё же подняться. В зеркале, что висит в ванной комнате я обнаруживаю у себя под глазами очень даже заметные синяки от недосыпа. Вою в голос от бессилия.

И как я перед Глебом покажусь?..

Идея приходит почти мгновенно. Аккуратно захожу в комнату Катьки и тихонько, чтобы её не разбудить, стаскиваю её косметичку.

Блин. Мне приходится идти на крайние меры. Я ведь в отчаянье!

Опыта в нанесении макияжа у меня совсем нет, из-за чего минут через пять я вся уделана в тональном креме, а ещё консилере и корректоре. Делала-то всё наобум, ведь если попрошу Катьку, то это затянется надолго, да и в итоге на меня в зеркале будет смотреть кто-нибудь другой. Однажды было такое. На выпускном в девятом классе.

Посмотрев на то, что у меня в итоге вышло, я обречённо выдохнула.

И какая из меня художница?..

Но когда я надела очки — вид преобразился. Теперь моё безобразие не сильно бросалось в глаза. Издалека даже синяков не видно, так что я, улыбнувшись своему отражению, понесла косметичку на место.

Вернувшись в свою комнату, услышала уведомление от Снайпера. Волнующие мурашки дружно пробежались по позвоночнику, и я побежала к телефону.

Снайпер: «Проснулась?»

Малина: «Да ; )»

Снайпер: « Доброе утро! Долго будем играть в анон имов? Скажи хоть, куда поступила ?»

Сердце радостно скачет по грудной клетке, пока я, закрыв рот рукой, прыгаю от счастья. Он хочет познакомиться в живую?

Малина: « Доброе! Графический дизайн. Ты же знаешь)»

Снайпер: «Малинка…»

Он всегда так пишет, когда я увиливаю от ответа. Конечно, он имеет в виду не специальность, а вуз.

Ну уж нет! Будет тебе сюрприз!

Откладываю телефон, так и не ответив на последнее сообщение, а затем снимаю с сушилки свой новенький свитшот с малинками, который теперь пахнет не магазином, а нежным ароматом цветочного кондиционера.

В институте нет дресскода и можно приходить в повседневной одежде. Сегодня первое сентября и хотелось бы чего-то праздничного, но у меня такого нет. Какое-то всё спортивное, что ли. Достаю к свитшоту голубые широкие джинсы. Мне, скорее всего, в них будет жарко, но не в шортах же идти?

Аппетита нет, но адреналин в крови не даёт сидеть и ждать предстоящей встречи, поэтому я иду готовить Катьке завтрак — яичницу с помидорами и сыром. Себе же варю кофе, а то вдруг после встречи с Глебом расслаблюсь и засну из-за сегодняшнего недосыпа.

Так задумываюсь во время готовки, что в итоге на столе стоят ещё и бутерброды с малосолёной рыбкой и овощной салат.

— Добренькое, — в кухню входит сонная Катька, зевая на ходу. — Есть чего съедобного? — она открывает глаза полностью, когда её нос чувствует это съедобное. — А ты чего так рано встала? Ещё и приготовить успела… — она удивляется и садится за стол, тут же протягивая мне руку. Беру из ящика вилку и передаю ей. — Волнуешься перед встречей со своим анонимом? Ммм, заебумба, — прикрывает глаза, медленно жуя яичницу, и откидывается на спинку стула в блаженстве.

— Приятного аппетита, — хмыкаю, а затем сажусь напротив неё со своей чашкой крепкого кофе.

В итоге мы жестко опаздываем. В Москве находимся всего неделю, но ощущение, что время тут бежит быстрее. Катька красилась на полчаса дольше, хотя говорит, что выполняла все те же действия, что и раньше. Из-за этого я забыла телефон дома, и меня это немного злило, хоть я и спокойная сама по себе. Просто предстоящая встреча с Глебом меня выбивала из колеи, да и недосып сказывался.

Университет огромный, с несколькими корпусами и факультетами. Катька поступила на журналистику. Пары будут у нас в разных корпусах, и видеться мы будем разве что в столовой на большой перемене. Если бы не дружба с Глебом, мне было бы некомфортно одной передвигаться по своему корпусу.

Мы опаздывали всего на десять минут, но у центрального входа было пусто и тихо. Разве что парковка забита машинами. А уже это значило, что в самом здании находится много народу.

Поднимаюсь по ступенькам через одну на крыльцо главного общего корпуса. Тяну входную дверь на себя, но она слишком легко поддаётся, из-за чего больно ударяет по всему телу. И если бы не Катька, я бы уже точно валялась на ступеньках.

Ошарашенно пялюсь на толпу ребят, что вышли нам навстречу, и замечаю среди них Снайпера. Точно его, потому что Егор — его брат-близнец учится не в этом университете.

От вида его улыбки и звука его смеха мой желудок делает кувырок, а рёбра, кажется, сжимаются, пытаясь удержать бешено колотящееся сердце. Я начинаю широко улыбаться, готовая выдать ему свою тайну, но тут он, закончив смеяться со своими друзьями, переводит взгляд на меня.

— Чё лыбишься? Проход освободи.

Сначала моя улыбка начинает гаснуть, а потом я думаю: «Точно! Он же не знает, что Малина — это я, вот и не признал».

Отлипаю от Катьки и заметно дрожащими руками поправляю свитшот, как бы убирая с него невидимые пылинки.

— Привет, — говорю высоким и радостным голосом. Снайпер. Я мечтала семь месяцев встретиться с ним, нарисовала множество его портретов. Катька вообще считает, что влюбилась. Хотя это не правда.

— Свали, очкастая, — произносит он с пренебрежением и отпихивает меня в сторону, отчего мои очки слетают и падают на напольную плитку. Пару девушек, что находятся рядом с ним, смеются.

Так и стою с улыбкой, не в силах ослабить мышцы лица. А когда Снайпер и его друзья спускаются по лестнице, второй парень останавливается и, обернувшись, говорит:

— Привет. Хочешь, пожалею тебя? — он подмигивает. Снова раздаётся противный смех.

— Больно она нужна, чтобы жалеть её. Ещё блох подцепишь, — усмехается Снайпер.

Смех становится громче, и я чувствую, как Катька сжимает мои плечи, стоя за моей спиной. Резко поворачиваюсь к ней и затыкаю её рот ладонью, так как чувствую, что она хочет что-то крикнуть.

— Не надо, — шепчу. — Он просто не знает, кто я. Напишу ему сегодня и всё выясню, — улыбаюсь, не давая ей повода для переживаний.

В груди образуется тревога. Жгучая, мучительная. Но дружба в три года не даёт мне раскиснуть, и я, отбросив все пессимистические мысли, захожу в корпус.

Катька злилась и бубнила мне в ухо, пока ректор произносил приветственную и напутствующую речь для всех студентов, стоя за трибуной в просторном и светлом зале. Я не слушала их обоих, так как была глубоко погружена в свои мучительные мысли.