Читаем Все не случайно онлайн бесплатно

Бывать совсем одному в незнакомых местах интересно. Ты исследуешь новое, готов к сюрпризам, открыт неожиданностям.

Бывать в полном одиночестве в тех местах, где когда-то был счастлив, тяжело. Вон сидит тот с собакой, мне случалось раньше видеть его здесь с другой собакой, ее больше нет. Только сейчас не заплачь, тут, одна за столиком. Кто захочет понять твои слезы и чем их объяснить? В тех местах, где ты был счастлив, несчастным лучше не бывать. «Они нас слишком ко многому обязывают, все эти сплетения несовпадающих обстоятельств», — так говорит о переполняющих нас воспоминаниях Дон Делило.

Они нас слишком ко многому обязывают. Ушедшего счастья не воскресить. Его сестру-близнеца зовут печалью.

Я знаю одного человека, он поехал со своей новой подругой в то место, где бывал до того с первой женой, которую любил и которая от него ушла. Он удивлялся: почему там стало теперь не так красиво? Лучше бы ему поехать одному и подумать, почему она от него ушла. Хотя он и не был бы счастлив, но, может быть, это был бы шаг вперед?

Тот мужчина в белом костюме так и не узнал, как глубоко я им восхищалась и как мне хотелось, чтоб такой человек был рядом со мной. Его сын, очень на него похожий, одно время вел по телевидению программу биржевых новостей. В ней я как-то увидела, услыхала, что фондовый индекс Германии падает, и начала плакать.

А мой друг, ошеломленно глядя на это, заподозрил меня в не известных ему тайных биржевых потерях. Но то, чего он не знал, было намного хуже.

Мой друг работает управляющим, и всегда в отелях высокого класса. Однажды он получил большой увесистый пакет от одного из многолетних постоянных клиентов отеля. В пакете оказался набор столового серебра на двенадцать персон, с половником, лопаточкой для торта и всем, что причитается.

И письмо, написанное рукой этого постоянного клиента.

«Дорогой господин Б., — писал он, — это все, что в течение лет я наворовал в вашем отеле. В данный момент я стою на пороге новой жизни, я становлюсь буддистом. Это означает, что я никак не должен быть привязан к вещам, а также к долгам. А потому отсылаю Вам Ваши приборы обратно, чтобы освободить мою душу и мысли».

Мой друг говорит, что с тех пор стал намного спокойнее относиться к приступам клептомании у постояльцев отеля. «Может быть, в один прекрасный день они станут буддистами, — думает он, — и тогда солонки, халаты и полотенца вернутся обратно в целости и сохранности».

«Чакра сегодня плохая, — сообщает моя парикмахерша, нахмурившись, когда я вхожу, — и аура что-то у тебя не та».

И когда провожает меня: «Я знаю, ты будешь смеяться, но по четвергам лучше тебе ходить только по левой стороне улицы и никогда нельзя сидеть в зеленом плетеном кресле, а по понедельникам не ешь фруктов с косточкой, у которых в названии буква К».

«Почему?» — спрашиваю я, а она отвечает многозначительно: «Мне так видится».

В следующем месяце она, к сожалению, не сможет меня постричь. Будет в Норвегии, заниматься яснослышаньем. Не то чтобы смотреть на эльфов и троллей, а послушать их ночью в лесу.

Или они ей там нашепчут, чтобы не есть мне по утрам вареной картошки с буквой Р?

Я люблю мою парикмахершу. Она открывает для меня столько разных доступных способов сделать жизнь сносной.

От Палермо до Карлеоне чуть меньше пятидесяти километров. Леолука Орландо, родом из Карлеоне, долгие годы был бургомистром Палермо. И за эти годы он ухитрился отправить за решётку всех главарей карлеонской мафии, положив на это жизнь и здоровье. Годами он не спал две ночи подряд в одном месте, жил под усиленной охраной за пуленепробиваемыми стеклами, чтобы его не пристрелили, как Рикардо Флаконе, его соратника Борселлино и еще многих других. А сейчас он с гордостью хочет показать мне Карлеоне, теперь там стало красиво и безопасно. Он прислал к моему отелю взятый напрокат автомобиль, потому как у него в машине никто, кроме телохранителей, ездить не решается. Он велел мне не останавливаться, что бы ни происходило, и все время ехать за ним с той же скоростью, не обращая внимания на светофоры, — и понеслось.

Да так стремительно, что скоро я отстала от его широкого автомобиля с тонированными стеклами. Он заметил, сбавил скорость, и мы помчались через чудесные места, поля и горы, нигде не задерживаясь ни на секунду, все пропускали нас, все узнавали этот лимузин, а я болталась у него на хвосте.

В Карлеоне, давнишнем оплоте мафии, идиллической горной деревушке с десятком тысяч жителей, на рыночную площадь сначала вышли двое тяжело вооруженных ребят, пристально, мрачно огляделись. Потом Леолука, улыбающийся, в рубашке, без страха, народ с ним здоровается. Он говорит: «Нигде я не чувствую себя в такой безопасности, как здесь. Тут теперь только женщины и дети».

У меня было некоторое сомнение. Среди этих детей сыновья отцов, которые сидят в тюрьме. Весь день мы разгуливали по местечку свободно и непринужденно, но у меня все время было чувство, что кто-то держит нас на мушке.

Обратно я ехала не спеша и другой, чем он, дорогой.

Безумный Вальтер по старой памяти всю ночь зажигал по клубам Кёльна — экстази, ритм, техно, диско — и очнулся невесть где, а когда утром в семь часов оказался на улице, вдруг услыхал оглушительный грохот и увидел, как два высоких здания прямо перед ним рассыпаются в прах.

Глубоко потрясенный, он скорчился на земле, плача от ужаса перед собственной галлюцинацией, и поклялся никогда больше не принимать наркотиков. Потом взял такси, добрался до дому и уснул, а позже прочитал в газетах, что концерном «Герлинг» были взорваны два здания.

Наркотиков он больше не употреблял.

Так однажды концерну «Герлинг» удалось сделать что-то хорошее.

Когда моей маме исполнилось восемьдесят, у нее возникло активное желание научиться чему-нибудь новому, и она поступила в народный университет на курсы английского языка. Пришла ко мне с учебником, я должна ее послушать.

Она начинает очень медленно и неуверенно: «Оооооу, Элизабет… — поднимает глаза. — Это нужно прошепелявить. Англичане шепелявят „с“. Не знаю, почему, но шепелявят».

— Да, — отвечаю я осторожно, — но шепелявят только на «th», а не на «z» в Elizabeth.

— Да? А почему?

— Просто так.

Она читает дальше: «Oh, Elizabeth, what are you doing?» Doing она произносит с «о».

— Это звучит «ду-инг», — говорю я.

— Но тут стоит «о».

— Да, — начинаю объяснять я какую-то чушь, — это от «to do», — «делать», произносится «ду-инг».

Она, похоже, не очень-то мне доверяет, но вздохнув, в следующий раз прочитывает фразу правильно: «Oh, Elizabeth. What are you doing?»

— Отлично! — говорю я.

Она отваживается на следующую фразу:

— Ooooooh, Henry, where are you… — длительное замешательство, я подозреваю худшее, и звучит победное — гу-инг!

— Здесь произносится «го-инг», с «о».

Она сердито захлопывает книгу.

— То это у тебя «у», то «о», ты и сама толком не знаешь. Что у тебя ни спроси!

Два молодых человека на улице и следующий диалог:

— Ты еще с той тощей француженкой?

— Не. Она задавала не те вопросы.

— Какие?

— Что ты думаешь.

В Дрездене я жила в стороне от роскошного старого города в новом отеле в районе Платтенбау. Вечером, после встречи с читателями и выпитого пива, мне захотелось немного пройтись, и, проскочив нужную улицу, я бреду по бесконечному царству Платтенбау. Кругом безлюдно, время после полуночи, а я еще тащу с собой этот дурацкий огромный календарь с кошками, который мне подарила книготорговец. С тех пор как я написала «Неро Карлеоне», постоянно получаю в подарок эти кошачьи календари. Куда бы незаметно скинуть этого монстра?

Появляется человек в спортивном костюме с неприветливого вида собакой, я отважно спрашиваю у него дорогу к своему отелю. Вокруг больше ни души. Заметив меня, он говорит на прекраснейшем саксонском диалекте:

— Идемте со мной, мы тут с псом задворками, ему там хоть есть где побегать, да так оно и ближе. Да вы небось подумаете, что я там на вас нападу, оберу или изнасилую, тогда смысла нет. А если вы так не думаете — пойдемте.

Я так не думаю, и мы идем с ним по темным дворам, напрямик, через парковки, и вдруг оказываемся прямо перед моим отелем.

Он говорит:

— Вот, ведь вышло ж.

А я, в качестве благодарности, дарю ему свой кошачий календарь и могу только понадеяться, что у него есть какая-нибудь стенка, на которой этот календарь будет смотреться хорошо.

И сразу две проблемы оказываются чудесным образом решены — вот, ведь вышло ж!

У меня был знакомый, на мой взгляд, просто красавец. Чувственные пухлые губы, темные волосы, узкие светлые глаза, он был хорошего роста, элегантно двигался и мог бы казаться мужчиной мечты, но только мы были довольно близко знакомы, и я прекрасно представляла его характер. Он был нечестен, изменял жене с ее подругами, а потом и им с другими женщинами. Он был тщеславен, завистлив и циничен. Он просто был красив, а вот держаться от него лучше было подальше.

И другой мой знакомый был совсем некрасивым, но добрым и любящим. Слишком маленького роста, полноватый, у него были неправильные черты лица, но оно озарялось светом, когда на него смотришь, и вам становилось хорошо в его присутствии.

На него можно было положиться.

И снова я встретила обоих, уже состарившимися, спустя годы. Красавец огрубел, был холоден и пуст, у второго было старое доброе лицо с мягкими чертами, сердечное и открытое.

Все мы читали о Дориане Грее, о том, что характер делает с лицом. Это притча. А когда истина подтверждается самой жизнью — это страшноватый урок.

Идет настоящий ливень, снег превращается в грязь. В сапогах, с которых отчаянно течет, я вхожу в венскую кирху, а в ней старик моет пол. Я застываю при входе, замявшись в напрасных поисках коврика. Старик мне улыбается.

— Да входите же! Боженька ведь глядит не на ноги, а в сердце.

Это настолько трогательно, что даже такой сентиментальной даме, как я, не выдумать. Я тут же расплакалась — вот бы кто-нибудь заглянул в мое сердце!

Дети выросли, муж умер, жена хочет переехать в квартиру поменьше, родительский дом в идиллическом пригородном местечке нужно продать. Дочь помогает матери, приехали первые заинтересовавшиеся. «Ах, хорошо бы сюда въехали такие симпатичные люди, как вы, — весело говорит мать, — тогда по соседству, наконец, опять будут жить милые люди, а то кругом одни идиоты».

Дочь шикает на нее, само по себе такое замечание не очень-то способствует. Мать старается исправить дело: «А аэропорт тут бывает слышно совсем редко». У дочери делаются круглые глаза. Выходят в сад. Мать показывает на крышу. «Там появляются куницы, бывает, сильно шумят, что-то там грызут, правда сейчас их, похоже, нет». Идут к маленькому пруду в конце сада. «В паводок, — говорит мать, — мускусные крысы подходят к самому дому. Но паводок нечасто. А потом они такие очаровательные».

Семейство, подавленное, уходит. Позже приезжают другие, дочь быстро отводит мать в сторонку: «Болтай поменьше! И чтобы ничего негативного!».

Эта следующая семья заинтересована очень сильно. Мать уверяет: «Тут всюду непробиваемое стекло. А то бы давно уже где-нибудь взломали!»

Дочь возводит глаза к небесам. «Молчи!» — шипит она. Мать обиженно уверяет покупателей: «Да нет же, это прекрасный дом! Нам всегда было здесь хорошо. Вот только надо вложиться разок как следует в теплоизоляцию. Тут везде дует».

Пока мы не знаем, удалось ли им продать дом, но тут недавно появлялась еще одна очень милая семья, и на прощанье мать им сказала: «Хорошо бы вы купили его, а то его уже столько раз смотрели!»

Особенно серый день. Все идет особенно криво. Это только мелочи, но ведь ломают нас не большие катастрофы, а мелочи. Из больших катастроф мы черпаем силу, мы держимся и становимся мужественными, какими учились быть всегда. Но эти подлые серые дни полны унизительных мелких неудач и разочарований, они подрывают силы, и мы, беспомощные, не знаем, что можем им противопоставить; чувство потери, бессилие и тоска.

«Смотрите при случае на воду», — говорит Готфрид Бенн.

Рейн у нас тут недалеко. Прогулка по его берегам, как правило, помогает, Рейн течет и уносит печали с собой в серое Северное море. Только именно сегодня дорога к Рейну особенно трудна для меня, ведь она пролегает мимо почтового ящика, с которым меня связывает слишком долгая история, тут, около него, я выстаивала часами, чтобы получить обратно свое же собственное письмо, письмо, которое могло вызвать катастрофу. Я надеялась на доверие почтальона, в шесть часов утра, при себе имея чернила, образец почерка и собственный паспорт, — почтальон все сомневался: возвращать ли мне то письмо.

Вы спасли два брака, говорила я ему, рыдая. Этот почтовый ящик стал мне ежедневным предостережением.

Вот ступеньки вниз, на набережную, сегодня их с трудом получается преодолеть. Слезы. Задыхаясь от отчаяния, молюсь — мольба из детства, к кому бы она ни была обращена: «Знак, дай хоть какой-нибудь знак, чтобы мне понять!»

Мимо проплывает корабль, большой контейнеровоз, он идет из Голландии и держит курс на Базель. Называется «Эсперанца». «Надежда».

Знак.

Инструкция-памятка из номера одного нью-йоркского отеля:

«Если вам у нас плохо спится, не спешите винить в этом наши удобные кровати, проверьте для начала собственную совесть».

Мы возвращаемся из долгой поездки за покупками, а нашей старой, толстой, усталой собаки нет во дворе. Уезжая, мы ее выпустили из дому — и потому что погода была хорошая, и чтобы она могла пописать. Ворота во двор заперты. Видимо она их перескочила, несмотря на свой вес и возраст. В страшной тревоге мы заметались, звали, искали, спрашивали.

Маши нигде не было.

Тогда начали обзванивать приюты. В третьем повезло, как раз в том, куда мы звонить и не хотели, в самом дальнем от нас. Да, доставлена коричневая толстая собака, ее нашли на конечной остановке шестнадцатой линии и оттуда привели в приют. Шестнадцатый и правда проходит недалеко от нас, но как собака оказалась в нем? И конечная у него на другом конце города?

Я выехала сразу же. Это была наша Маша. Устало лежала она там, измотанная. Тем временем я восстановила цепь событий. Незадолго перед этим прошла гроза, а Маша боится грозы, похоже она перескочила через забор и долго бежала, пока не оказалась в замкнутом пространстве: как раз линия 16-го, и там, видимо, нашел ее водитель 16-го и доставил в приют.

— Собака вас не знает, — сказала женщина в приюте.

Я завыла:

— Но это же наша Маша, — доказывала я.

— Есть ли у меня документы?

— Впопыхах не взяла.

— Тогда мы не сможем отдать вам собаку. Так каждый может прийти. Она вас не узнает.

— Она измотана — задохнулась я, — ну пожалуйста!

Служитель наклонился к заведующей приютом.

— Отдайте ей собаку, — заговорил он тихонько, — ну кто по собственной воле станет реветь из-за такой старой, противной, жирной псины? Собака, должно быть, ее.